Мой ХХ век. Воспоминания (стр. 16 )

Наряду с моей научной программой, Вадим Константинович Собакин составил специальную программу для Марианны. Она предусматривала посещение Лувра, других музеев, поездки в пригороды Парижа. Прежде всего мы посетили Версаль. Гуляли в парке, который и в зимнее время был весьма хорош. Посетили версальский музей, где любовались роскошными гобеленами. Интересными были поездки в Барбизон, Фонтенбло, Рамбуйе.

В свободные часы днем и чаще по вечерам гуляли по парижским улицам, побывали на Марсовом поле, на Елисейских полях, на Трокадеро. Поднимались на Монмартр. Проехали на автомобиле по Булонскому лесу. Во время ознакомления с Латинским кварталом наблюдали отголоски майско-июньских событий 1968 г. Студенты еще продолжали «шуметь». Как-то на бульваре Сен-Мишель они, подойдя к полицейским автобусам, запели «Интернационал». Полицейские выскочили из автобусов и бросились на студентов. Те разбежались в разные стороны, но вскоре вернулись и возобновили пение. Так повторялось несколько раз.

Мирошников — сотрудник аппарата ЮНЕСКО, ранее работавший в Институте востоковедения АН СССР, показал нам в районе Нотр-Дам небольшой ночной рынок. Купили свежесваренные крупные креветки, сели на парапет около Сены и с удовольствием их съели. Почувствовали себя заправскими парижанами. Почти каждый вечер кто-то из друзей, работавших в то время в Париже, приглашал нас на ужин. Побывали в гостях у Галины Георгиевны и Рачика Мамиконовича Аваковых, у Людмилы Георгиевны и Бориса Федоровича Ключниковых, у Натальи Ивановны и Льва Ивановича Мирошниковых. Их гостеприимство нас очень трогало. Разговоры за столом всегда были интересными, содержали дополнительную информацию о Париже и парижанах.

Вадим Константинович Собакин и его супруга Нина Васильевна пригласили нас посетить ночью «Чрево Парижа». Это была очень интересная экскурсия. Большегрузные машины подъезжали к многочисленным специализированным лабазам, которые постепенно заполнялись самыми разнообразными продуктами питания. Например, в рыбном лабазе на огромных столах, засыпанных кусочками льда, лежали всевозможные рыбы, устрицы, креветки и другие дары моря. В мясном лабазе по всему его периметру на крюках висели туши коров, овец и свиней. В овощном лабазе все овощи хранились в сетках, были чистыми и привлекательными. В другом лабазе нас поразило обилие и разнообразие различных фруктов и ягод. Был январь, а здесь продавались дары знойного лета. В 3–4 часа утра в «Чрево Парижа» приезжали на автомашинах покупатели и развозили все необходимое по своим магазинам и лавкам. Так повторялось каждую ночь. Парижане по утрам покупали самые свежие продукты.

После осмотра лабазов у всех разыгрался аппетит, и мы направились в известный ресторан «Пье де Кошон» (свиные ножки), расположенный здесь же, в «Чреве Парижа». В два часа ночи ресторан был полон. Прежде всего заказали знаменитый луковый суп, изготовленный в небольших глиняных горшочках. Затем ели устриц и, наконец, отважились попробовать поджаренные лягушачьи ножки в специальном соусе. Они оказались очень нежными и вкусными, напоминали цыплят.

Эту поездку в Париж я назвал «парижскими каникулами»: во-первых, я был вместе с женой и, во-вторых, был менее занят, чем обычно. Стремясь показать Марианне как можно больше интересного, достопримечательного, я и сам более полно познакомился и с Парижем, и окружавшими его дворцами и парками. Зима в Париже была теплой, снега не было. Нас радовало и согревало гостеприимство друзей.

В Москве нас с женой ожидало приятное известие. Наш сын Андрей при окончании физического факультета МГУ получил премию (именные часы) за дипломную работу, которая была признана лучшей на ежегодном конкурсе дипломных работ. Руководителем его работы был член-корреспондент АН СССР [55]. Ученый совет отделения радиофизики физического факультета рекомендовал Андрея в аспирантуру теоретического отдела Физического института им. . Забегая вперед, упомяну, что он
успешно сдал вступительные экзамены в аспирантуру и продолжал работать под руководством . За цикл работ, выполненных в ФИАНе и являвшихся развитием идей, сформулированных в дипломной работе, он был в 1979 г. удостоен премии Ленинского комсомола — высшей награды СССР для молодых ученых.

Мне предлагают должность директора

В Москве я вновь «ушел с головой» в работу над упомянутой книгой. Дело подвигалось медленнее, чем я рассчитывал. Выход был один — взять месячный отпуск, что я и сделал. В середине марта какие-то дела привели меня в Президиум АН СССР. В вестибюле, когда я еще не успел раздеться, меня остановил академик , он был в пальто и, по-видимому, спешил. Сказал, что академик поручил ему переговорить со мной о занятии должности директора недавно созданного Института научной информации по общественным наукам. Я был удивлен не столько сделанным мне предложением, сколько самой обстановкой. Серьезные разговоры такого порядка в вестибюле, стоя в пальто, не ведут. Мне было известно, что в кабинете академика обсуждались различные кандидатуры на эту должность, но моя фамилия не называлась. Это означало, что я нежелательный кандидат для Алексея Матвеевича (а скорее всего, для его окружения). Ответил, что у меня другие планы и от сделанного мне предложения отказываюсь. не стал меня уговаривать, сказал, что так и доложит президенту Академии.

В конце марта закончил работу над рукописью книги «Ленинские идеи рабочего контроля в действии» и в установленный срок сдал ее в издательство. Книга была издана в конце 1969 г. достаточно большим тиражом (7400 экз.). На нее было опубликовано три или четыре положительные рецензии.

После разговора с Алексеем Матвеевичем прошло более месяца. В этот период неоднократно встречался и с ним, и с академиком . Разговор о директорстве больше не поднимался, и я считал, что вопрос исчерпан. Однако дело обстояло совсем не так. В день Ленинского субботника мне позвонил по внутреннему телефону академик и попросил через полчаса к нему зайти. При этом сказал, что академик хочет поговорить со мной об Институте научной информации и поручил ему провести со мной предварительную беседу.

В назначенное время я поднялся в приемную, но Валентина Петровна Островская — помощница — попросила немного подождать. В это время из своего кабинета вышел академик , увидел меня, поздоровался и пригласил к себе. Следом за мной зашел и Михаил Дмитриевич. Начался длительный и трудный для меня разговор о должности директора ИНИОН. Мстислав Всеволодович хотел знать мотивы моего отказа. Отстаивая свою позицию, я сослался на большую работу, которую провожу по подготовке конгресса Международной ассоциации по экономической истории в августе 1970 г., которую перепоручить другому лицу нельзя. Кроме того, указал, что работаю над двумя книгами, они наполовину написаны, а новая должность не позволит мне их продолжить — все время будет отнимать организационная работа по созданию ИНИОН. Я умолчал о третьей причине — в Институте и. о. директора и ее окружение активно не хотели моего назначения директором и оказывали давление на , которому ИНИОН был подчинен, распространяли обо мне нелепые слухи. Начинать работу в этих условиях было и затруднительно, и неприятно. С большими усилиями мне удалось отказаться от сделанного предложения. был явно недоволен, и вопрос им не был закрыт. Давление на меня пытался оказать зав. Отделом науки ЦК КПСС , а затем меня вместе с академиком пригласил секретарь ЦК КПСС . Он выслушал мои аргументы, признал, что в них есть резон, отметил, что очень важно в год 100-летия успешно провести конгресс в Ленинграде. Мне был задан вопрос, кого из ученых мог бы рекомендовать на эту должность. Я назвал . его кандидатуру поддержал. Так был решен вопрос о первом директоре ИНИОН. Отказ от предлагаемой должности у секретаря ЦК КПСС в те времена считался почти невозможным. Это могло для меня кончиться большими неприятностями. Однако, как говорится, пронесло, но и не было забыто. Когда я все же стал директором ИНИОН, неоднократно говорил мне: «Володя, из-за тебя мы потеряли два года. Не откажись ты тогда — давно стал бы академиком».

Конгресс в Ленинграде прошел очень успешно, что было отмечено и партийными органами города, и в ЦК КПСС, и в Президиуме АН СССР. Это подняло мое реноме, и даже предложил мне должность директора создаваемого Международного экономического института Совета экономической взаимопомощи. Пришлось снова отказаться, но на этот раз у меня был безотбойный аргумент — я никогда не занимался проблемами экономического развития социалистических стран и действительно не мог возглавить этот институт. вынужден был с этим согласиться и дополнительно на меня не рассердился. Рассказал об этом разговоре академику . Он одобрил мое решение и неожиданно сказал: «Отказавшись быть директором ИНИОН, вы, вероятно, поступили правильно. А вот правильно ли поступили мы, приняв ваш отказ, покажет время».

Интересные встречи. Новые друзья

В августе 1969 г. мы всей семьей поехали на отдых в Крым. У меня с женой были путевки в санаторий «Форос», а для Андрюши и Алеши мы рассчитывали снять комнату в одном из ближайших к санаторию домов, что и удалось сделать. Вчетвером мы отдыхали впервые. Санаторий был расположен в прекрасном парке. В нем было приятно и гулять, и посидеть под кроной вековых деревьев. Пляж был хорошо оборудован, морская вода очень чистая, прозрачная. Купались, плавали с упоением. Погода нам благоприятствовала.

Почти одновременно с нами в «Форос» приехал товарищ Алеши по школе Сережа Канаев с отцом — Георгием Елисеевичем. Это было первое знакомство, которое переросло в дружбу. На второй или третий день пребывания в санатории рядом со мной расположился на пляже и загорал высокий, красивый мужчина с пышной темной шевелюрой, слегка подернутой сединой. Мы познакомились. Звали его Левоном Оганесовичем Бадаляном. Он заведовал кафедрой нервных болезней во 2-м Московском медицинском институте и, кроме того, был главным невропатологом Москвы. Так круг наших знакомых в «Форосе» постепенно расширялся. Вместе купались, гуляли, вечерами ходили в летний кинотеатр. Андрюша и Алеша отдыхом были довольны, много времени проводили вместе с нами. По разрешению главного врача санатория обедали они в рабочей столовой, а с завтраком и ужином проблем не было — все необходимые продукты продавались в магазине.

В санаторий приехал — ответственный сотрудник отдела ЦК. В Москве я с ним неоднократно встречался. Левон Оганесович познакомил нас с — главным режиссером Театра на Таганке, а затем с — своим коллегой-медиком. Он заведовал кафедрой нервных болезней в Симферопольском медицинском институте, был главным невропатологом Крыма. Появились и другие знакомые.

На пляже был киоск, в котором продавались фрукты и различные напитки. Особого внимания заслуживало розовое мускатное шампанское — очень вкусное, ароматное. Выпить перед обедом стакан шампанского было очень приятно. Пили, разумеется, не в одиночку, а в компании: утром при входе на пляж кто-то просил киоскершу охладить к обеду несколько бутылок. Так происходило почти каждый день. Когда стали заканчиваться сроки пребывания в санатории, то каждому отъезжавшему из числа наших знакомых устраивали шумные веселые проводы.

Мы особенно подружились с Левоном Бадаляном, Сашей Глауровым и его женой Зиной. Немного позже в «Форос» приехала очаровательная девушка Наташа со своими друзьями. Она явно была влюблена в Левона. Он же был «старым холостяком», и сделать шаг к супружеской жизни ему было непросто. Наташа нам очень понравилась. Она была не только красивой, но и обаятельным, интересным человеком. Марианне и мне казалось, что Наташа очень подходит Левону, лучшей жены ему не найти. Не могу ручаться, но, кажется, мы оказали на него в этом направлении определенное влияние. Все произошло весьма романтично и вполне в кавказском духе. Левон Оганесович уехал из санатория раньше Наташи. Когда она приехала в Москву, он встретил ее на вокзале и увез к себе домой. Из его квартиры Наташа позвонила по телефону матери и сказала, что выходит замуж.

Александр Георгиевич Глауров был веселым, жизнерадостным человеком. Нас сближало многое, в том числе и тот факт, что мы оба были инвалидами Великой Отечественной войны. Подружились и наши жены. Саша знал много шуток и анекдотов, умел их рассказывать. Мы еще дважды встречались в санатории «Форос», и это нас дополнительно сблизило. В семидесятые и восьмидесятые годы мы в основном отдыхали в Крыму, и каждый раз Саша встречал нас на вокзале на своей «Волге», отвозил к себе домой, а затем в санаторий. После «Фороса» мы отдыхали два или три раза в санатории «Парус», а после него десять лет подряд в Ай-Даниле. Когда Саша приезжал в Москву, я обязательно его встречал и провожал обратно в Симферополь. Однажды он предложил нам приехать на 3–4 дня раньше начала путевок в санаторий, с тем чтобы показать нам Старый Крым. Мы так и поступили. Проехали на той же «Волге» все побережье Крыма от Алушты до Феодосии. Побывали в Новом Свете, где остановились на однодневный отдых в пансионате московского завода «Знамя революции». Посетили знаменитый завод шампанских вин. Уехали оттуда с ящиком шампанского в багажнике. Побывали в дельфинарии и Коктебеле. В Феодосии посетили музей Айвазовского. Вернулись в Симферополь уже другой дорогой. Путешествие оказалось очень интересным и в то же время утомительным. Все невропатологи Крыма были учениками профессора , нас везде встречали, усаживали за стол и угощали сверх меры.

Свое гостеприимство Александр Георгиевич оказывал не только мне и Марианне, но и нашим сыновьям, когда они приезжали в Симферополь.

Первой ушла из жизни в 1994 г. Зинаида Михайловна. Через четыре года не стало Александра Георгиевича. Когда я пишу эти строки, вспоминаю любимых друзей, то испытывают и чувство благодарности судьбе — нам повезло встретить в жизни таких замечательных людей, и чувство большой горечи, связанное с их преждевременной кончиной.

С Левоном Оганесовичем нам не пришлось больше вместе отдыхать, но в Москве мы встречались достаточно часто. Наташа успешно закончила аспирантуру ИНИОН. Она подарила мужу сына, которого назвала Оганесом. Бадаляна избрали сначала членом-корреспондентом, а затем действительным членом Академии медицинских наук СССР. Эти события были должным образом отмечены. Он как ученый приобрел не только всесоюзную, но и мировую известность. Левон Оганесович всегда был очень добр и внимателен, не раз оказывал медицинскую помощь мне, моим близким и друзьям. Последний раз я встретил его в 1989 г. в аэропорту «Шереметьево». Он вместе с Наташей и сыном улетал в Соединенные Штаты. Я же отправлялся в Японию. Расцеловались, пожелали друг другу «мягкой посадки». Чувствовалось, что он испытывает большой внутренний подъем. После этой мимолетной встречи мы больше не виделись. Девяностые годы в нашей жизни все изменили, перемешали, нарушили связи и дружеские контакты. Мы не знали, что Левон тяжело заболел. Когда его не стало, я находился в командировке. Марианна была среди провожавших его в последний путь.

С Наташей Бадалян мы продолжаем дружить и встречаться. Все друзья и коллеги Левона Оганесовича ее очень чтут. Оганес закончил медицинский институт, защитил кандидатскую, а затем и докторскую диссертации, успешно работает. Жизнь продолжается.

Поездка вместе с академиком на ВДНХ

В сентябре 1970 г. я замещал академика на время его отпуска. За четыре года, прошедших после его избрания главным ученым секретарем, это происходило многократно. В Президиум АН СССР всегда приезжал к 9 часам. В один из сентябрьских понедельников (число не запомнил) без нескольких минут до 9 часов вошел в приемную и несколько удивился, увидев там . Вид у него был явно встревоженный. Пригласил его в кабинет, и здесь Игорь Николаевич рассказал мне следующее: на ВДНХ проходит выставка достижений народного хозяйства Венгерской Народной Республики в связи с ее 25-летием. Посол Венгрии в СССР решил в этот понедельник устроить на выставке День науки. Более ста билетов были разосланы видным ученым Академии. Приглашались они на выставку к 10 часам утра. Сразу стало ясно, что и день, и час выбраны неудачно. Руководство Управления научных связей с социалистическими странами не было поставлено в известность и не могло осуществить какие-либо организационные мероприятия. Могло случиться так, что к 10 часам на Венгерскую выставку вообще никто не приедет. Необходимо было срочно искать выход из этой ситуации, не допустить скандала. Я позвонил по «вертушке» , рассказал о случившемся и посоветовал поехать на выставку, предварительно дав указание аппарату отделений разыскать как можно больше академиков и от его имени попросить выехать туда же. Мстислав Всеволодович согласился, но, к моему удивлению, сказал, что ему не на чем ехать — он отпустил автомобиль. Моя «Волга» стояла у подъезда, и я предложил поехать на ней.

Мы достаточно быстро подъехали к ВДНХ. Водитель машины не знал, как проехать на территорию выставки, и указал ему на правительственный въезд. В конце его был шлагбаум и стояли два милиционера. Увидев быстро приближающуюся белую «Волгу», они замахали жезлами и подошли к машине. узнали мгновенно. На их лицах отразилось недоумение, тотчас же взяли под козырек и пропустили машину. Подъехали к павильону Венгерской выставки в 10 часов. У входа стояли улыбающийся посол и небольшая группа наших ученых. Я вздохнул с облегчением. Еще минут через 15 приехало до 50 академиков и членов-корреспондентов АН СССР.

Ознакомление с выставкой началось с осмотра достижений науки и техники. Пояснения давали директор выставки и его помощники. Меня поразила почти безграничная эрудиция академика : у каждого стенда он задавал конкретные вопросы, интересовался характеристикой приборов, комментировал пояснения экскурсоводов. Посол шел рядом и иногда с удивлением поглядывал на нашего президента. Сам он, по-видимому, многое не понимал. Неожиданно к нему подошел кто-то из сотрудников посольства и тихо что-то сказал. Посол остановился, изменился в лице, извинился перед Мстиславом Всеволодовичем и быстро ушел. Осмотр выставки продолжался. Стало известно, что приехал заместитель председателя Совета Министров СССР, советский представитель в СЭВ и попросил вызвать посла.

После двухчасового ознакомления с экспонатами выставки все участники были приглашены на прием в венгерский ресторан. Стол был богато сервирован, стояли различные национальные кушанья. К нашему удивлению, за столом уже находились посол и . Посол пригласил Мстислава Всеволодовича сесть рядом с ним. Жаворонков и я разместились напротив. Обслуживали прием красивые официантки в ярких национальных нарядах. После многочисленных закусок стали разносить первое блюдо. Официантка с подносом подошла к как самому высокому гостю. Он от первого блюда отказался и добавил: «И послу тарелку не ставьте — мы суп уже ели». Посол взглянул на него с некоторым смущением и попросил поставить тарелки сначала академику , а затем и ему. Близко сидевшие ученые все видели и слышали. Я лично испытывал чувство стыда. Непонятно, как можно было доверить такой важный пост человеку, не обладавшему элементарными понятиями о культуре поведения. Его несоответствие занимаемой должности для многих было давно очевидно.

Окончание работы в аппарате Президиума АН СССР

В январе 1971 г. академик предложил мне поехать с ним в Варшаву и Краков по приглашению Польской Академии наук для подписания очередного протокола о научном сотрудничестве. Это предложение не было случайным. Михаил Дмитриевич часто советовался со мной по многим вопросам, особенно когда речь шла о составе делегаций для выезда за рубеж. Работать с ним было просто и приятно. По-видимому, Михаил Дмитриевич увидел во мне перспективного для АН СССР сотрудника и стал включать во многие комиссии, которые он возглавлял, что, естественно, расширяло круг моих обязанностей, способствовало развитию организаторских способностей. Так я стал членом экспертной комиссии по присуждению Большой золотой медали им. (высшая научная награда АН СССР), членом комиссий по строительству нового здания Президиума АН СССР, санатория Академии в Крыму и других.

Запомнился мне один эпизод во время обсуждения проекта нового здания. Архитекторы принесли поэтажные планы. Все участники заседания, а это были только руководящие работники, прежде всего заинтересовались своими будущими кабинетами. Я также посмотрел, как собираются разместить заместителей главного ученого секретаря. Комнаты мне показались не слишком большими (12 кв. м) и хотел было об этом сказать, но внезапно понял, что вряд ли кому-либо из присутствующих предстоит занять указанные в плане кабинеты. Мне стало смешно, Михаил Дмитриевич это заметил и довольно сердито спросил: «Чему вы улыбаетесь, что здесь веселого?» Я не смутился и ответил, что перед нами проект очередного московского долгостроя, и мне вряд ли придется сидеть в одном из этих кабинетов. Так в действительности и получилось, но не только в отношении меня, но и всех членов комиссии.

Иногда заседания у Михаила Дмитриевича затягивались до 19–20 часов. Если он был в хорошем настроении, то нередко доставал бутылку коньяка, и начиналась неофициальная, дружеская часть встречи. Разговоры велись разные, но обычно связанные с конкретными событиями в Академии или вокруг нее. Хозяин кабинета был превосходным рассказчиком анекдотов, всегда остроумных, без пошлости. Был у него и любимый анекдот. Позволю себе его воспроизвести. Вот его содержание:

«Однажды пожилой мужчина, давно овдовевший, влюбился в красивую молодую девушку с веселым нравом и решил на ней жениться. Он был богат, известен, пользовался уважением. Она согласилась, и свадьба состоялась. Первый год прошел безоблачно, но затем наш герой начал подозревать, что молодая жена ему изменяет. Сомнения росли, и, не имея прямых улик, он решил обратиться за советом к пастору своего прихода. Тот внимательно выслушал его и спросил: “У вас есть монета?” Получив утвердительный ответ, он продолжил: “Тогда метните ее”. “Хорошо, — ответил ревнивец, — но что это даст?” “Мы получим ответ на ваш вопрос, — ответил пастор. — Если монета упадет решкой кверху, то это будет означать, что жена изменяет вам, когда остается дома одна. Если сверху окажется орел, то она изменяет вам, когда сама уходит из дома”. “Но если она мне все же не изменяет?” — воскликнул уязвленный муж. “О, тогда, сын мой, монета повиснет в воздухе!”»

Перед отъездом в Островская предупредила меня, что 16 января день рождения Михаила Дмитриевича. Я поблагодарил за информацию и взял с собой две бутылки армянского «Юбилейного».

Экспресс Москва–Берлин отошел от Белорусского вокзала по расписанию. Мы разместились в спальном купе, переоделись, расслабились. Я предложил выпить за удачную поездку. Михаил Дмитриевич поинтересовался, что я имею с собой. Ответил: «Водку, коньяк и кипрский грейпфрутовый сок». «Будем пить водку с соком, — сказал он. — Это прекрасный коктейль. Жаль нет шейкера, но обойдемся и без него». Как заправский бармен, Михаил Дмитриевич налил водку в стаканы, добавил сок, закрыл один из стаканов бумажной салфеткой и взболтал. Ту же процедуру проделал и со вторым стаканом. Впервые я пил такой коктейль и был приятно удивлен. Запивать водку грейпфрутовым соком и пить коктейль из этих двух ингредиентов, как говорится, «две большие разницы».

Рано утром 12 января мы приехали в Брест и пошли завтракать в ресторан. Сели за столик. Ресторан только что открылся. Официантки сидели в углу зала, весело разговаривали и не спешили брать заказы. Я не выдержал и подошел к ним, узнал, кто старшая, и сказал: «Почему приходится вас ждать. Рядом за столиком сидит председатель Верховного Совета РСФСР ». Мои слова произвели должный эффект: у нас немедленно взяли заказ, завтрак был подан быстро, и мы хорошо подкрепились. Академик не любил, когда перечисляли его должности, и я сказал ему, что просто поторопил официанток.

В Варшаве нас встретили вице-президент Польской Академии наук и другие сотрудники ПАН, отвезли в гостиницу. Днем состоялись встреча в Президиуме ПАН и торжественный обед. На следующий день уехали в Краков. Здесь мы провели четыре дня и достаточно основательно ознакомились с этим замечательным старинным городом, уцелевшим во время войны только благодаря стремительному наступлению Красной Армии. Я своевременно проинформировал наших польских хозяев о предстоящем дне рождения академика . Вечером 16 января они устроили торжественный ужин. Михаил Дмитриевич был весел, много шутил, произносил красивые тосты. На следующий день мы вернулись в Варшаву. Официальные переговоры не заняли много времени, и 18 января был подписан Протокол о научном сотрудничестве между АН СССР и ПАН на 1971–1972 гг.

Вообще 1971 г. начался для меня удачно. Прежде всего, отмечу награждение вторым орденом Трудового Красного Знамени за заслуги в развитии советской науки. Затем последовали два назначения: членом Бюро Редакционно-издательского совета АН СССР и членом Главной редакционной комиссии двенадцатитомного издания «История Второй мировой войны. 1939–1945». Для меня как ветерана Великой Отечественной войны участие в подготовке такого капитального труда было делом почетным. Однако началось все с небольшого курьеза. Заседание проходило в здании Генерального штаба на улице Фрунзе. Я приехал своевременно и за пять минут до трех часов вошел в зал. К моему удивлению, заседание уже началось. Решил, что мои часы отстают, огляделся и скромно сел на свободное место в последнем ряду. Председательствовал маршал Советского Гречко, сидевший за одним столом с членами Главной редакционной комиссии. На заседании присутствовали многие маршалы, генералы армии и другие военачальники. Для меня все это было необычно. Обсуждался план очередного тома. Докладывал директор Института военной истории генерал-лейтенант . После окончания заседания я выяснил, что заседание началось раньше назначенного времени. На следующее заседание я приехал за 20 минут до начала, вошел в зал и сел за стол Главной редакционной комиссии. Вскоре появился маршал , посмотрел на часы и сказал: «Кажется, почти все в сборе, можно и начинать, а тех, кто придет до 3 часов, не будем считать опоздавшими».

Участие в подготовке двенадцатитомного труда было делом весьма интересным. На заседаниях разбирались особенности всех этапов войны, основных военных операций, успехи и неудачи. Выступали известные маршалы и заслуженные генералы. Иногда возникали споры, разгоралась полемика. Почти во всех случаях преобладало стремление объективно осветить события, вскрыть причины неудач. Однако были и «передержки», особенно когда речь шла о действиях 18-й армии, в которой воевал , о его роли в защите «Малой земли» и вообще о значении этой военной операции. Я выступал несколько раз с замечаниями по конкретным вопросам, в частности внес предложение подготовить дополнительный справочный том, содержащий предметный указатель, указатели имен и географических названий. Предложение признали правильным, но трудновыполнимым.

В мае 1971 г. было намечено провести Общее собрание Академии наук СССР. Предстояло избрать президента, вице-президентов, членов Президиума Академии и главного ученого секретаря. Больших изменений в составе руководства Академии наук СССР не предвиделось. Для всех было очевидно, что академик будет избран президентом Академии на третий срок. Не ожидались существенные изменения в составе вице-президентов Академии. Только под вопросом оказывалось переизбрание академика главным ученым секретарем. Стало известно, что академик предложил эту должность академику , но тот отказался. Начальник управления кадров Цыпкин доверительно сообщил мне, что в качестве кандидата на эту должность рассматривалась и моя кандидатура. Со мной никаких официальных разговоров об этом не было. Сам я излишнего любопытства не проявлял — считал неэтичным, будучи заместителем академика , вести разговоры на эту тему и тем более предпринимать какие-либо действия. Филиппов, который в аппарате Президиума АН СССР был, пожалуй, самым близким человеком к , сказал мне, что президент называл ему в качестве возможных кандидатов членов-корреспондентов АН СССР и . Президент выбрал первого. Тот же предполагал, что здесь сыграло большую роль посещение Мстиславом Всеволодовичем Пущинского научного центра. стал в это время председателем совета директоров. Ознакомление с деятельностью Центра произвело на большое впечатление. Это могло склонить весы в пользу Скрябина, но, возможно, были и другие причины или мотивы.

Когда в мае 1971 г., незадолго до выборов, стало известно, что и. о. главного ученого секретаря будет избран , я сделал для себя выбор — решил уйти с должности заместителя главного ученого секретаря. С Скрябиным у меня были дружеские отношения, но работать с ним не хотел. В это время академики и , зная мои настроения, предложили перейти в Отделение экономики на должность заместителя академика-секретаря. Практически без раздумий я дал согласие, и Общее собрание Отделения экономики меня единогласно избрало.

После Общего собрания Академии наук СССР состоялось заседание Президиума АН СССР, на котором и. о. главного ученого секретаря избрали Скрябина. Пейве остался в составе Президиума АН СССР в качестве академика-секретаря Отделения общей биологии. Сразу после избрания Скрябин разыскал меня в Доме ученых и выразил свое недоумение и сожаление, что я перешел на другую должность. Он же рассчитывал работать со мной. Я поздравил его и пожелал успеха. Георгий Константинович попросил меня зайти к нему для более обстоятельного разговора. Такая встреча состоялась, и я, как мне казалось, дал ему несколько дельных советов.

Мое заявление об освобождении от должности заместителя главного ученого секретаря президент оставил у себя, и оно лежало в его папке без движения. он сказал, что пока не будет найдена замена, меня освобождать не будут. Шел месяц за месяцем, я выполнял отдельные поручения Скрябина, иногда , реже . Основное время проводил в Отделении экономики и в ИМЭМО.

Во второй половине 1971 г. было решено, наряду с существовавшими между академиями социалистических стран двусторонними соглашениями о научном сотрудничестве, разработать и подписать Соглашение о многостороннем сотрудничестве. С этой целью было намечено провести в Москве специальное совещание представителей академий наук всех социалистических стран Европы, Монгольской Народной Республики и Кубы. По поручению академика я возглавил рабочую группу по подготовке проекта Соглашения. Работа эта была кропотливая, требовалось учесть массу факторов, синтезировать опыт двусторонних соглашений, наряду с научными проблемами предусмотреть финансовые, юридические, процедурные и другие вопросы. Разработанный проект Соглашения был разослан для согласования во все академии наук.

Совещание состоялось в Москве во второй декаде декабря. В нем принял участие президент Академии наук СССР академик , вице-президенты, главный ученый секретарь и ряд видных ученых. Обсуждение проекта Соглашения проходило по пунктам, было внесено много поправок и дополнений. Руководители академий подписали Соглашение 15 декабря 1971 г. Это было важное событие в развитии научного сотрудничества социалистических стран. Соглашение способствовало расширению научных связей, их углублению и приданию им новых организационных форм.

На следующий день все участники совещания в соответствии с программой должны были вылететь в Новосибирск для ознакомления с научными учреждениями Сибирского отделения. Сопровождать эту обширную делегацию, насчитывавшую более 50 ученых, было поручено мне. Сразу же возникли трудности с кубинской делегацией — ее члены были слишком легко одеты. Пришлось купить им меховые шапки и другую одежду. Прилетели мы в Новосибирск в 23 часа по местному времени и через час были в Академическом городке. После размещения в гостинице собрались на ужин, который продолжался около двух часов.

Между Москвой и Новосибирском разница во времени составляла 4 часа, спать никто еще не хотел. К тому же ужин всех основательно взбодрил. Было решено на сон грядущий прогуляться. Легли спать где-то в четыре часа утра, а в восемь часов необходимо было уже вставать. Наступивший день оказался очень сложным: программа посещений и встреч была обширной, время для отдыха не предусматривалось. Все ходили полусонные. Я попросил перенести ужин на 19 часов и его не затягивать — дать возможность нормально выспаться. На следующий день все чувствовали себя хорошо и с большим интересом продолжали ознакомление с научными учреждениями Сибирского отделения. Прощальный прием прошел в очень теплой, дружеской обстановке. К сожалению, в эти дни в городке не было академика .

Последнее заседание Президиума АН СССР в 1971 г. состоялось 30 декабря. На этом заседании наконец-то было рассмотрено мое заявление, и я был освобожден от работы в аппарате. Однако вице-президент АН СССР академик не дал мне ни дня для передышки. На следующий день он пригласил меня и снова от имени президента и лично своего предложил занять должность директора ИНИОН. Сказал: «Вы рекомендовали . Он не справился с формированием Института, и мы потеряли два года. Теперь вам предстоит исправлять положение. С ЦК КПСС вопрос согласован. Прошу вас не отказываться». Я поблагодарил Петра Николаевича и пообещал серьезно отнестись к его предложению и в начале января 1972 г. дать ответ.

Последнее поручение президента

После встречи нового, 1972 г. меня снова попросил зайти академик , и я дал согласие возглавить Институт научной информации по общественным наукам, который в тот момент носил странное и неблагозвучное название: Институт научной информации и фундаментальная библиотека по общественным наукам (ИНИБОН), что противоречило формулировке, содержавшейся в решении ЦК КПСС и Совета Министров СССР. Петр Николаевич согласился, что такое уточнение следует внести. Оставалось ждать решения ЦК КПСС и постановления Президиума АН СССР.

Неожиданно 5 января меня пригласил академик . Он выразил удовлетворение в связи с моим согласием занять должность директора Института. Но пригласил меня Мстислав Всеволодович не только и не столько по этому поводу. Он попросил меня выехать в Польшу во главе небольшой делегации Академии для подписания договора об учреждении Международного математического центра имени Стефана Банаха в Варшаве в рамках многостороннего научного сотрудничества академий наук социалистических стран. Вопрос этот не был новым, такие переговоры велись уже более года, и я принимал в них участие. Выслушав Мстислава Всеволодовича, задал ему вопрос: «В качестве кого буду подписывать этот договор?» Президент ответил, что в качестве заместителя главного ученого секретаря, и пояснил: «До вашего возвращения из Варшавы я не буду подписывать протокол Президиума АН СССР об освобождении вас от этой должности». Тут же он подписал документ, подтверждающий мои полномочия, и вручил его мне.