Мой ХХ век. Воспоминания (стр. 6 )

После рассмотрения в Управлении кадров проект Положения был доложен руководству и по решению академика вынесен 11 декабря 1950 г. на обсуждение Секретариата Президиума АН СССР. Докладывал этот вопрос Борисов. Казалось, никаких проблем возникнуть не должно: ведь было проведено предварительное согласование. Однако все получилось иначе. Жданов подверг проект резкой критике: придравшись к включению в научный стаж учебы в аспирантуре, он заявил: «Удивительно, почему еще не включили в стаж научной работы пребывание в детском саду». Выступление это и по форме, и по содержанию как-то не увязывалось с общей манерой поведения и характером . Все присутствовавшие на заседании были неприятно поражены. Проект был отклонен. В выступлении явно сквозила личная неприязнь к . Забегая вперед, хочу отметить, что в 1951 г. указанный проект Положения был утвержден в том самом виде, в котором тогда обсуждался. Это подтверждает необъективность критики , ее предвзятость.

После заседания выглядел расстроенным и часа два отсутствовал. Было ясно, что все происшедшее не случайно. Вскоре это подтвердилось. События развивались стремительно, и в конце 1950 г. был освобожден ЦК ВКП(б) от обязанностей начальника Управления кадров. Сделано это было вопреки мнению академика , высоко ценившего Борисова и относившегося к нему с большим уважением, что нашло отражение в распоряжении Президиума АН СССР от 01.01.01 г. — оно не совпадало с текстом решения Секретариата ЦК. Привожу полный текст распоряжения: «В связи с переходом на научную работу удовлетворить просьбу об освобождении его от должности начальника Управления кадров АН СССР.

За многолетнюю успешную работу в должности начальника Управления кадров АН СССР объявить благодарность».

Несправедливость принятого решения в отношении Борисова была очевидна, но вслух об этом не говорили. Были отдельные сотрудники, которые, вероятно, и радовались. Так бывает всегда. Это был второй случай, когда Борисов вынужденно ушел из Президиума АН СССР. Первый, по рассказам очевидцев, произошел в ноябре 1944 г. был освобожденным секретарем парткома парторганизации Президиума АН СССР. В тот период президентом был академик . Он был нездоров, плохо видел, вокруг него образовалась группа лиц, которые этим пользовались в своих личных интересах. Они получили прозвище «камарильи». пытался их поставить на место, открыто говорил о нездоровой ситуации, складывающейся вокруг Комарова.

В ноябре 1944 г. был принят . Во время этой встречи наряду с постановкой деловых вопросов он сказал Сталину, что ему мешает работать секретарь парткома. В тот же день — 13 ноября — позвонил секретарю Ленинского РК ВКП(б) и дал указание освободить Борисова от работы. Правда, и сам Комаров после визита к Сталину оставался президентом АН СССР всего несколько месяцев.

До ухода из Управления кадров Борисов по совместительству работал в Институте нефти, где заведовал экономическим отделом. Вскоре он был назначен заместителем директора Института и проработал в этой должности многие годы. Мои контакты с Павлом Арефьевичем не прекращались. Я не раз бывал в его отделе. Однажды он предложил мне изменить специализацию в аспирантуре и написать диссертацию по экономическим проблемам разработки нефтяных месторождений
в странах Ближнего и Среднего Востока. Еще тогда он считал этот нефтеносный район самым перспективным в мире.

Начальником Управления кадров стал кандидат технических наук Сергей Иванович Косиков. Он перешел на эту должность из аппарата ЦК ВКП(б), где заведовал сектором в Отделе транспорта. Свой переход он мотивировал желанием написать докторскую диссертацию. Кадровая работа ему была знакома — он несколько лет работал в Управлении кадров ЦК ВКП(б). Передача дел прошла спокойно. держался достойно. Представил Сергею Ивановичу всех сотрудников, ввел в круг ближайших дел. В составе коллектива Управления никаких изменений не произошло. Косиков ко мне относился ровно. В этом сыграл решающую роль академик — он мне сказал, что посоветовал Косикову опираться в Управлении именно на меня.

До изложенных событий в моей жизни в конце 1950 г. произошла важная перемена. В новом доме на Калужском шоссе (сейчас это Ленинский проспект) я получил две изолированные комнаты в четырехкомнатной квартире. Так мы стали полноправными москвичами. Семь лет проживания в разных московских общежитиях закончились. Появилась возможность организовать нормальный быт, за что Марианна весьма энергично взялась. Перед переездом моя мать Мария Александровна временно находилась в Москве и жила с нами в «Якоре». Ее включили в ордер на квартиру и прописали вместе с нами. Она оказала жене большую помощь в первый месяц нашей жизни в новых условиях.

Нашими соседями в новой квартире оказалась семья Леонида Антоновича Мейстера — старшего научного сотрудника Института мерзлотоведения АН СССР, проработавшего много лет на Cевере, в Игарке. У них была девочка Ира, ровесница нашего Андрюши. Дети сразу же подружились, вместе росли, играли, а потом и учились в одном классе в школе. Вскоре к ним присоединился третий их сверстник — Женя Людников, младший сын известного генерала Героя Советского Людникова. Его семья заняла четырехкомнатную квартиру в том же подъезде, что и мы. Отношения с соседями по квартире у нас были самыми добрыми, все праздники отмечали вместе.

Зима 1950/51 г. была довольно сложным периодом в нашей жизни. Моя мама не могла подолгу находиться с нами: в Казани оставался один мой отец, ему было около восьмидесяти лет и без жены жить было сложно.

Несмотря на трудности, которые пришлось преодолевать, мы были счастливы: у нас был сын, интересная работа, были друзья, и круг их продолжал расширяться.

Первое время в новом доме мы испытывали известные трудности. Сложность состояла в том, что детский сад, в который отводили Андрюшу, находился на ул. Горького, Университет на Моховой, а транспорт из центра до нашего «последнего дома в Москве», как его называл Андрюша, не доходил. В начале апреля нам удалось перевести Андрюшу в детский сад Института химической физики на Воробьевых горах, который размещался в парке около института.

Вслед за нами в том же подъезде этажом выше получил комнату (в трехкомнатной квартире) , который в то время работал доцентом на кафедре математики физического факультета МГУ, руководимой членом-корреспондентом АН СССР . С Сашей Марианна вместе окончила физический факультет и занималась в одной группе в аспирантуре. Мы были знакомы, а оказавшись соседями, очень подружились и остались друзьями на всю жизнь.

Я продолжал работать в Управлении кадров под руководством . В организационном плане было чему у него поучиться. Он старался приподнять роль Управления кадров, расширить штаты, создать новые отделы. во многом шел ему навстречу.

На Косикова большое впечатление произвела первая встреча с . Он готовился поставить перед президентом целый ряд вопросов, но не успел — 25 января 1951 г. Сергей Иванович Вавилов скоропостижно скончался от сердечной и легочной недостаточности. Для всех, знавших его, это был неожиданный и тяжелый удар. Невосполнимая потеря для советской науки. Из жизни ушел ученый, обладавший энциклопедическими знаниями, прекрасный организатор науки и исключительно обаятельный человек.

Последний раз я видел Сергея Ивановича примерно в 8 часов вечера 24 января в Президиуме АН СССР, когда он спускался, держась за перила, со второго этажа, а я шел навстречу. Он ответил на мое приветствие и, чуть пошатываясь, прошел в гардероб. Я обратил внимание на его очень утомленный вид.

Прощались с Сергеем Ивановичем в Доме союзов в Охотном ряду. Целый день москвичи шли нескончаемым потоком отдать должное памяти великого ученого. Похоронили Вавилова на Новодевичьем кладбище.

до конца отдал все свои силы и знания Академии наук СССР, советской науке в целом. Он не был человеком с могучим здоровьем, и достоин изумления объем работы, возложенный на его плечи. Кроме должности президента АН СССР, Сергей Иванович занимал должности директора Физического института им. , главного редактора Большой советской энциклопедии, председателя Всесоюзного общества «Знание», заведующего отделом в Оптическом институте в Ленинграде. Помимо того, у него были, дополнительно к президентским, и другие обязанности внутри Академии наук СССР. Ко всем поручениям Сергей Иванович относился с большой ответственностью, не мог просто числиться в должности (такое бывает довольно часто), перекладывая свои обязанности на заместителей.

Состояние здоровья ухудшалось. Топчиев по собственной инициативе написал об этом 25 октября 1950 г. специальное письмо секретарю ЦК . В результате было принято постановление (спустя месяц!) предоставить Сергею Ивановичу месячный отпуск для отдыха и лечения в санатории «Барвиха». Однако, как оказалось, это была всего лишь полумера. Разумно и человечно было бы освободить Вавилова от ряда должностей, организовать продолжительное лечение. Секретарь ЦК проявил дополнительную «заботу»: он рекомендовал Сергею Ивановичу не работать, кроме воскресенья, еще два дня в неделю. Рекомендация секретаря ЦК была равносильна приказу, но Сергей Иванович ему не подчинился. Когда он в «незаконные дни» бывал в Президиуме АН СССР, то не снимал трубку правительственного телефона. Это было известно, но аппарат ЦК закрывал на это глаза. Когда Вавилова не стало, то его должности распределили среди пяти ученых. «Беда» Сергея Ивановича состояла в том, что не умел отказываться от предлагавшейся ему дополнительной работы.

Новый этап в развитии Академии наук СССР

16 февраля 1951 г. под председательством вице-президента Академии наук СССР академика Ивана Павловича Бардина состоялось заседание Общего собрания Академии. В повестке дня заседания один вопрос — выборы президента АН СССР. Открывая заседание, свои первые слова посвятил светлой памяти безвременно скончавшегося президента Академии наук СССР академика Сергея Ивановича Вавилова.

Он сообщил, что Президиум АН СССР, все восемь отделений Академии, многие академики выдвинули на пост президента Академии наук СССР академика Александра Николаевича Несмеянова. Он дал высокую оценку научной, научно-организационной, государственной и общественной деятельности , снискавшей ему всесоюзную известность.

Несмеянова поддержали многие ведущие академики: , , и другие ученые. Они говорили о выдающихся научных заслугах , о его работе в качестве директора Института органической химии АН СССР, члена Президиума АН СССР, ректора Московского государственного университета им. , депутата Верховного Совета СССР и заместителя Председателя Верховного Совета РСФСР, члена Всемирного Совета Мира.

В результате тайного голосования академик был единогласно (117 голосов «за») избран президентом Академии наук СССР.

На меня произвела впечатление речь , произнесенная им после избрания президентом Академии. Поблагодарив Общее собрание за оказанное доверие, он подчеркнул, что «Сергей Иванович Вавилов нес обязанности президента с достоинством и честью. Его беззаветное служение науке, его многогранный талант ученого, выдающиеся способности организатора науки во многом способствовали подъему Академии наук на новую ступень высоты»[17]. Отметив, что заменить Сергея Ивановича полноценно невозможно, Несмеянов высказался за усиление коллективного начала в деятельности Президиума Академии наук и Академии в целом.

В должности президента Несмеянов проработал более 10 лет. Это был период бурного роста Академии: создавались новые институты, получили развитие новые перспективные направления исследований, особенно на стыке различных наук (физика и биология, химия и физика и т. д.), были сделаны первые шаги по созданию биологического научного центра в Пущино.

придавал большое значение освоению мирового опыта научных исследований. Заглядывая далеко вперед, он предвидел, что научная информация вскоре станет неотъемлемой частью научных исследований, способствующей развитию науки. При обсуждении этого вопроса Александр Николаевич напомнил, как на одном из заседаний говорил, что «на современном этапе развития науки выступают “Монбланы и Эвересты” научной литературы, которые вырастают все больше и больше. Поэтому все труднее “покорять их вершину”. Но чтобы готовиться к этому, необходима емкая и доступная научная информация. мечтал об организации такой информации, но ему не удалось ее осуществить»[18].

По инициативе в 1952 г. был создан Институт научно-технической информации, вскоре получивший международное признание. В своих воспоминаниях «На качелях истории» Александр Николаевич отметил: «Институт научной информации я мыслил как громадную обогатительную фабрику, которая просеивала бы всю научную мировую периодику…»[19]

Выпускаемые Институтом информационные издания, прежде всего реферативные журналы, имели большое значение для развития советской науки. В тот период подобного информационного центра в западных странах не было. Несмеянов лично занимался развитием Института информации. Особенно высоко он ценил деятельность на посту директора Института профессора [20]. Мне было поручено президентом всячески способствовать обеспечению Института кадрами.

В тот период резко возросла роль Управления кадров в пополнении академических институтов молодыми специалистами. Особенно высок был спрос на физиков, химиков, специалистов в области вычислительной техники. Вдвое увеличился прием в аспирантуру.

В конце 1951 г. академик и мой непосредственный начальник дали мне необычное поручение: подготовить для ЦК ВКП(б) доклад «Политическое состояние кадров Академии наук СССР». Поручение было неожиданным и не совсем ясным, а срок в 10 дней показался мне нереальным. Главная трудность состояла в том, как раскрыть понятие «политическое состояние», на чем сделать упор. неоднократно мне говорил, что кадры следует подбирать по деловым и политическим признакам. Под деловыми признаками он, прежде всего, подразумевал квалификацию, соответствие занимаемой должности, а под политическими — отношение к делу, преданность Родине. Вот исходя из этих признаков, я и составил проект плана доклада, обратив особое внимание на состояние кадров в биологической науке, в области языкознания и в гуманитарных науках. Косиков внес небольшие коррективы и согласовал план с руководством Академии.

В работе над докладом мне оказывали большую помощь сотрудники Управления кадров и ученые секретари отделений Академии. От них я получал необходимый фактический материал. Обобщить полученные данные, сделать выводы и высказать предложения стало моей задачей. Написание доклада явилось для меня своего рода экзаменом и на научную, и на политическую зрелость. В подготовленном первом варианте было 40 страниц. Его обсуждение состоялось в кабинете Несмеянова. Основные положения доклада получили одобрение, но были сделаны и существенные замечания. В результате мне было поручено подготовить новый вариант, сократить текст до 20 страниц, сохранив при этом все существенное. Такая задача первоначально показалась почти невыполнимой. Пришлось заново переосмысливать весь текст, каждую фразу, важность каждого факта. Через четыре дня я представил текст на 20 страницах. Косиков доложил его руководству. Моя работа была одобрена, но на этом дело не закончилось — я получил задание ужать текст до 10 страниц. При этом мне сказал, что руководство ЦК ВКП(б) не имеет возможности читать более обширные документы: 10 страниц — это максимум. Теперь мне пришлось пересматривать каждую мысль, стараясь выразить ее более сжато, и даже отдельные слова. Естественно, подвергся сокращению и фактический материал, но главное удалось сохранить. Текст был одобрен, перепечатан через полтора интервала и направлен в ЦК ВКП(б). Недели через две Косиков мне сказал, что с докладом ознакомились все члены Политбюро. Для Академии это было очень существенно.

Этот случай я многократно вспоминал, сталкиваясь с большими, но рыхлыми статьями и книгами, авторы которых утверждали, что сократить что-либо нет возможности. Такая возможность всегда существует, но требует дополнительных усилий и хорошего знания русского языка. Многие же авторы не хотят себя дополнительно утруждать, а другие руководствуются известной крылатой фразой: «краткость сестра таланта, но теща гонорара».

В том же 1951 г. произошло событие, которое наложило отпечаток на мою работу в Управлении кадров, серьезно ее осложнило. Описать все в деталях я не могу, т. к. не располагаю полнотой информации. В Отделе науки ЦК ВКП(б) было задумано заслушать вопрос о состоянии научных кадров в Отделении химических наук. Его подготовка была поручена . Подбором материалов для доклада занималась инспектор-консультант . От меня и других сотрудников Управления это поручение держалось в секрете.

собрала большой негативный материал, якобы говоривший о неблагополучии с кадрами в Отделении химических наук, в том числе и в непосредственном окружении . Упор делался на родственные связи с репрессированными лицами, участниками оппозиций, наличие родственников за границей и т. д. И вот с таким сообщением Косиков выступил в Отделе науки, возглавляемом . Зачем это делалось, для меня осталось неизвестным. Было непонятно и почему Косиков — опытный партийный работник — согласился подготовить такое выступление, явно направленное против президента. В результате произошло следующее: спокойно выслушал Косикова и сказал, что приведенные в докладе критические материалы ему не известны, Косиков ему не докладывал, хотя по долгу службы обязан это делать. Президиум АН СССР во всем разберется, а пока нет основания для обсуждения в Отделе науки. вынужден был с аргументами Александра Николаевича согласиться, обсуждение не состоялось. Косиков поддержки, которая, по-видимому, ему была обещана, не получил. Об этом случае мне доверительно рассказал . Для Косикова эта история закончилась плачевно: перестал его принимать.

Постепенно происшедшее стало сказываться на отношении ко мне: по кадровым вопросам приглашал меня, давал поручения. Естественно, я докладывал об этом Косикову, а он обычно отвечал: «Вам поручили, вот и выполняйте». Так продолжалось довольно долго. Найти общий язык с Косиковым становилось все труднее.

Перед XIX съездом партии впервые серьезно заболел и отсутствовал более месяца. Обязанности начальника были возложены на меня. Во время съезда мне позвонил из Отдела науки и попросил срочно подготовить справку-объективку о профессоре — известном историке. Я взял личное дело, все проверил и поручил дежурной сотруднице Отдела учета кадров напечатать справку. Вскоре за ней приехал фельдъегерь. Прошел час и снова позвонил . Разговор начался с выволочки: он возмущался, как я мог не заметить, что в справке нет сведений о партийности Нечкиной. Ответ был простой — она беспартийная и никогда в партии не состояла. Точность сведений гарантирую. изменил тон и просил быть на месте — возможно, я еще понадоблюсь. Действительно, он снова позвонил и на этот раз попросил прислать справку-объективку о другом известном историке — члене-корреспонденте АН СССР . При этом заметил, что она-то наверняка член ВКП(б).

О дальнейших событиях мне рассказал профессор . Он жил в одном доме с и со мной. Вечером, в день окончания съезда партии, ему позвонил член-корреспондент АН СССР и сообщил, что избрана членом ЦК КПСС, рекомендовал ее поздравить. пошел к ней и передал сообщение Юдина. Реакция была неожиданной: Анна Михайловна не поверила, сказала, что это очередная ошибка. Есть, мол, в Институте Маркса-Энгельса-Ленина научный сотрудник Панкратова, с которой ее неоднократно путали. Вероятно, и в данном случае произошло то же самое. Убедить ее в этот вечер Федору Васильевичу не удалось, но вскоре Анна Михайловна убедилась, что все было подлинной правдой. Стремительный взлет продолжался: ее избрали депутатом и членом Президиума Верховного Совета СССР.

Первая научная степень

Большинство управлений и важных отделов аппарата Президиума АН СССР возглавляли научные работники, имеющие ученые степени доктора или кандидата наук. Среди их заместителей были и кандидаты наук. Это обстоятельство, а также складывающаяся ситуация в Управлении кадров подталкивали меня к более интенсивной работе над кандидатской диссертацией. Я поставил перед собой задачу защитить диссертацию на соискание ученой степени кандидата экономических наук в первой половине 1954 г. Сделать это было непросто, но возможно. В 1952–1953 гг. все свободное время плюс два очередных и два дополнительных аспирантских отпуска вложил в подготовку диссертации.

После смерти по распоряжению Председателя Совета Министров СССР в министерствах и ведомствах были прекращены «ночные бдения», когда руководящий состав находился на рабочих местах до поздней ночи. Теперь рабочий день начинался в 9 часов утра и заканчивался в 18 часов. В моем распоряжении оказалось дополнительно 4–5 часов свободного вечернего времени. Появилась возможность почти каждый день работать в библио-теках или оставаться в Управлении и до 10 часов вечера заниматься диссертацией.

В моей семье в 1953 г. произошли важные события. 8 августа у нас родился второй сын. Назвали его Алешей в честь моего отца. К нам переехала на постоянное жительство мать жены [21], пришлось еще взять няню для Алеши. Андрюша пошел учиться в первый класс. Периодически приезжали из Казани мои мать или отец, чтобы побыть с внуками. Населенность наших двух комнат сильно выросла. За единственным маленьким письменным столом приходилось работать и мне, и жене, и Андрюше.

В 1953 г. физический факультет МГУ переехал в новое здание на Ленинских горах, и моя жена вышла на работу, даже не использовав полностью декретный отпуск. Я до сих пор удивляюсь, как она, продолжая активно работать в университете, читая лекции и занимаясь наукой, справлялась с
весьма сложным домашним хозяйством, стараясь не отвлекать меня от моих дел.

В это время мы еще больше сблизились с Самарскими. Их теперь уже было трое. В 1952 г. Александр Андреевич (и тогда, и теперь мы зовем его Сашей) женился на красивой девушке — узбечке Уразбаевой Атые Ташовне, работавшей в это время ассистентом-отоларингологом в медицинском институте. За два месяца до рождения нашего Алеши у них родилась дочка Лена. Дети наши были ровесниками, какое-то время росли вместе. Ясно, что нас сближало очень многое, мы чувствовали себя почти родственниками.

Я продолжал с увлечением работать над диссертацией, урывая для этого каждую свободную минуту. В поисках «свежих» материалов, характеризующих установление рабочего контроля над производством на промышленных предприятиях России, а также подготовку к национализации крупной промышленности, просмотрел в Фундаментальной библиотеке по общественным наукам газеты «Правда» и «Известия» за 1917–1918 гг. Это была кропотливая работа. Я фактически окунулся в атмосферу тех лет, наполненную революционным пафосом. Публиковалось столько интересных, часто необычных статей, что я ими зачитывался, забывая о главной цели. Так повторялось много раз, но я не считал потраченное на такое чтение время потерянным.

Немало часов я провел в Центральном государственном архиве Октябрьской революции (ЦГАОР), изучая фонды, относящиеся к рабочему контролю и национализации промышленности. Каждый раз, приходя в читальный зал, я заставал там академика , который работал над сбором документов для капитального труда, посвященного Октябрьской революции. Складывалось впечатление, что он работает с утра и до вечера каждый день (я же приходил 2–3 раза в неделю и в разные часы).

Мой научный руководитель Иван Андреевич Гладков поощрял мое стремление собрать как можно больше фактического материала, характеризовавшего конкретные действия и энтузиазм трудового народа. Конечно, я прочитал все публикации, относящиеся к моей диссертационной теме, но самую полезную информацию почерпнул именно из газет и архивных документов.

был прекрасным и очень корректным научным руководителем. При чтении глав моей диссертации он от себя ничего не писал, но предлагал сделать такие перестановки материала, от которых работа сразу выигрывала, становилась более интересной и убедительной. Каждый раз я очень внимательно рассматривал его предложения и, как правило, их принимал. Одновременно и сам учился редактировать и, следуя урокам Ивана Андреевича, весьма в этом преуспел.

Моя диссертация «Социалистическое обобществление средств производства в промышленности СССР» была обсуждена в апреле 1954 г. в Отделе истории народного хозяйства Института экономики АН СССР и рекомендована к защите. Одновременно были рекомендованы Ученому совету института и оппоненты. Первым стал профессор, доктор экономических наук — известный специалист по истории народного хозяйства России и СССР, прежде всего промышленности. Вторым оппонентом был кандидат экономических наук Н. Кулагин.

Защита диссертации состоялась 21 июня. За день до защиты я еще раз прочитал диссертацию, и оказалось, что сделал это не напрасно: на одной из первых страниц обнаружил опечатку в цитате из статьи , которая меняла ее смысл. В двух экземплярах диссертации я заменил соответствующую страницу, а третий экземпляр мне найти не удалось: кто-то взял его прочитать. Когда на заседании Ученого совета я закончил мой доклад по диссертации, мне сразу же был задан вопрос, относящийся к цитате Сталина. Сформулирован он был не без ехидства, но врасплох меня не застал: я ответил четко, а затем пояснил, что в двух экземплярах диссертации опечатка уже устранена. Попытка меня «подколоть» не удалась. После выступления официальных оппонентов и дискуссии Ученый совет присудил мне ученую степень кандидата экономических наук. Голосование было хорошим: «за» — 20, «против» — 1. В тот период решение Ученого совета было окончательным и в ВАКе не утверждалось. Там выписывался только диплом.

На следующий день я пришел на работу в Президиум АН СССР уже кандидатом наук. Я чувствовал себя счастливым и понимал, что сделал очень важный шаг в жизни, в известной мере оправдал мое пребывание в Академии наук СССР. Приятно мне было и то, что я догнал мою жену — она уже 5 лет была кандидатом наук. Забегая вперед, скажу, что после защиты докторской диссертации такого чувства радости не испытал. Старался сам себе это объяснить, но не получилось.

«Остепенившись», я стал чувствовать себя и в Управлении кадров, и в аппарате Президиума более уверенно. Одновременно для меня стало ясно, что на достигнутом нельзя останавливаться — необходимо закрепить полученные научные результаты и двинуться вперед. Составил для себя «программу-минимум»: подготовить на основе диссертации книгу, внеся в нее ряд дополнений, опубликовать несколько статей и на этой основе получить научное звание «старшего научного сотрудника». После этого перейти на работу в Институт экономики с целью быстро подготовить докторскую диссертацию.

Наличие ученой степени позволяло мне уже в 1954 г. получить разрешение вести по совместительству педагогическую работу. В сентябре я был зачислен преподавателем на кафедру политической экономии естественных факультетов Московского государственного университета. Первый год я вел семинарские занятия по политэкономии капитализма, а на следующий год, в качестве старшего преподавателя, а затем доцента, начал читать лекции сначала на биологическом факультете, а затем на географическом для экономгеографов. Коллектив кафедры был весьма квалифицированным, заседания кафедры проходили интересно. Все это было весьма полезно. Кафедрой руководила доктор экономических наук Нина Сергеевна Спиридонова — прекрасный лектор и очень добрый человек. Ее заместителем был Евгений Иванович Капустин. Позднее он стал членом-корреспондентом АН СССР и директором Института экономики.

«Программу-минимум» мне удалось выполнить только частично. Начну с того, что в конце 1955 г. вышла в свет моя монография. Было приятно держать в руках первую книгу, дарить ее друзьям, получать отзывы. Книга была внеплановая, и мне причитался довольно большой гонорар. Но с гонораром произошло курьезное недоразумение. Я несколько раз справлялся в сберегательной кассе, не переведены ли мне из Издательства АН СССР деньги, но каждый раз получал отрицательный ответ. Тогда решил позвонить в бухгалтерию издательства и навести справку. Ответ был весьма любопытный: мне сообщили, что по ошибке мой гонорар переведен на сберегательную книжку академика . При этом мне было сказано буквально следующее: «Попытаемся перехватить перевод. Если не удастся это сделать и деньги уже перечислены на его книжку, то обратно получить их будет очень трудно». Как это понимать, мне объяснено не было. К счастью, перехватить перевод удалось в самый последний момент — он уже поступил в сберкассу, но еще не был зачислен на счет академика.

В 1955–1957 гг. я опубликовал 5 статей, и в конце 1957 г. Президиум АН СССР присвоил мне ученое звание старшего научного сотрудника по специальности «история народного хозяйства в СССР».

Добрые слова о друзьях

Мне и Марианне в жизни повезло с друзьями: их было много, в молодые годы мы часто встречались, не было случая, чтобы кто-то из их числа нас в чем-то подвел. Круг друзей складывался постепенно. Это было «замкнутое» сообщество людей, связанных взаимной симпатией, совпадением взглядов и интересов.

Из моих институтских друзей многие разъехались по разным странам, и мы виделись только во время их нечастых приездов в Москву, но встречи эти были всегда приятными. Прежде всего назову Николая Макеева, Юрия Павлова, Сергея Романовского, Юрия Островитянова, Владимира Пожарского. Из однокашников, которые остались в Москве, я продолжал дружить с Алексеем Поповым, Вадимом Зайцевым, Николаем Иноземцевым, Григорием Морозовым, Юрием Ивановым, Юрием Семеновым, Николаем Сидоровым, Кириллом Толстовым. Мои первые скромные публикации — рецензии в журнале «Советская книга» — были написаны совместно с Алексеем Поповым. По моей рекомендации Николай Иноземцев опубликовал в журнале «Вопросы истории» свою первую научную статью. Гонорары тогда были очень высокие, и Николай, в связи с публикацией статьи, устроил у себя дома праздник. Помню, что среди гостей был и Алексей Попов с женой Тамарой.

Чаще всего я встречался с Вадимом Зайцевым. Сначала он учился в аспирантуре Института экономики, а затем был рекомендован мною на работу в аппарат Редакционно-издательского совета АН СССР, который тогда размещался в корпусе рядом со зданием Президиума АН СССР. Виделись почти каждый день.

Продолжал встречаться с Юрой Семеновым. С ним я познакомился еще в Казани — мы учились на одном курсе историко-филологического факультета Казанского государственного университета, а затем встретились на факультете международных отношений МГУ, через год ставшем институтом. Юра закончил аспирантуру Института философии и остался в нем работать. У него в доме я с Марианной часто встречались с Виталием Гольданским. С ним также познакомился в Казанском университете. Он был женат на Людмиле — сестре Юры (дочери академика ). Витя быстро выдвинулся в науке и уже в 39 лет был избран членом-корреспондентом АН СССР. В 1974 г. нам одинаково не повезло — оба получили проходной балл на выборах в действительные члены, но были вторыми. Дополнительных единиц для нашего избрания Президиум АН СССР не выделил. Витя любил рассказывать в моем присутствии на различных приемах, как он встречал 1944 г. в моей куртке и галстуке. Действительно, 31 декабря 1943 г. он пришел ко мне, сказал, что у него нет приличной одежды для встречи Нового года, и попросил мою куртку. Больше писать о нем нет необходимости — он широко известен как выдающийся ученый и общественный деятель. Жизнь его оборвалась в 2000 г.

Со многими друзьями-однокашниками мне довелось встречаться и за границей: с Евгением Радцигом — в Риме и Париже; с Владимиром Пожарским — в Женеве; с Юрием Павловым и Виктором Бакаевым — в Париже; с Юрием Зотиковым — в Хельсинки; с Сергеем Романовским — в Брюсселе и Мадриде; с Николаем Сидоровым — в Берлине; с Николаем Микешиным – в Праге. Такие встречи всегда были приятны и памятны сердечным гостеприимством.

Очень теплые дружеские отношения сложились у меня с Алексеем Поповым, с его семьей. Очень способный, широко мыслящий человек, он в случае необходимости всегда готов был прийти на помощь, оказать содействие, дать добрый совет. Дипломатическую службу Алексей успешно сочетал с научной работой, стал доктором философских наук. Во время командировки в Индию подхватил какую-то инфекцию. Точный диагноз установить не могли. Я привез к нему известного невропатолога , он отверг поставленный ранее диагноз «рассеянный склероз» (болезнь не излечимая), чем вселил надежду на выздоровление. Друзья помогли получить разрешение о направлении его на лечение в Индию. Провожали Алексея вместе с Тамарой до самолета Николай Макеев, Анатолий Протопопов, Николай Ковальский и я. Лечение в Индии шло успешно, но он заболел гриппом, была очень высокая температура, сердце не выдержало. По местным обычаям, тело было сожжено на костре, а пепел Тамара рассеяла в водах Ганга. Я тяжело переживал потерю друга.

Большая дружба связывала нас с Юрием Павловым и его женой Мариной. Часто встречались. Юрий, оставив дипломатическую службу, много лет работал в структурных подразделениях Академии наук. Защитил кандидатскую и докторскую диссертации по экономике. Баллотировался в члены-корреспонденты АН СССР, но неудачно. Умер он внезапно: ехал в машине, почувствовал себя плохо, успел затормозить около тротуара и скончался.

Убедительным выражением продолжающей дружбы, взаимного тяготения моих однокурсников стали ежегодные встречи, проходившие, как правило, в середине ноября. В первые десятилетия они были многолюдными и веселыми. Отсутствовали в основном только те, кто находился за границей. Время идет, традиционные встречи продолжаются, но с каждым годом приходит все меньше однокашников. Молча встаем и выпиваем по стопке водки за светлую память тех, кто ушел из жизни.

Тяжело пережил недавнюю потерю близких друзей, с которыми в жизни было много связано: Юрия Владимировича Зотикова, Григория Иосифовича Морозова, Сергея Калистратовича Романовского. Примерно за десять дней до кончины Сергея я позвонил ему по телефону. С некоторым промедлением он снял трубку, и я услышал его слабый, изменившийся голос. Поздоровались, и Сергей, с трудом выговаривая слова, произнес: «Володя, мне очень плохо, говорить трудно. Станет лучше, сам тебе позвоню». Лучше не стало. В последний путь его провожали многочисленные друзья и сослуживцы. Было сказано много искренних прощальных слов. На следующий день, под влиянием пережитого, выразил мои чувства к Сергею в стихах. Не могу судить насколько удачно написаны эти строки, но их подсказало сердце.