Мой ХХ век. Воспоминания (стр. 23 )

Осенью 1986 г. произошла смена руководства в Академии наук. Анатолию Петровичу Александрову исполнилось 83 года. Он проработал в должности президента два пятилетних срока. Встал вопрос об избрании нового президента. На эту должность был рекомендован Гурий Иванович Марчук. Он многие годы проработал в Сибирском отделении и в 1975 г. был избран его председателем и вице-президентом Академии. В 1980 г. стал председателем Государственного комитета по науке и технике. Общее собрание Академии 16 октября избрало президентом.

Политические всплески в коллективе ИНИОН

Перестройка, связанные с ней экономические реформы, идеологическая вакханалия тотального очернительства всего советского, вызвали широкий разброд мнений и настроений среди населения, отразились и на коллективе ИНИОН. Перед дирекцией встал непростой вопрос, как дальше развивать информационную деятельность? В Институте в тот момент оказалось немало сторонников огульного охаивания социализма, настаивавших на публикациях соответствующих материалов. Я считал, что такой путь не имеет ничего общего с подлинно научным анализом нашего давнего и недавнего прошлого и в конечном счете приведет к потере Институтом своего лица как научного и информационного центра.

В сложившейся тогда сложной ситуации необходимо было занять твердую и взвешенную позицию. Дирекция Института по моей инициативе утвердила обширную программу публикаций, которые были бы действительно полезны для решения проблем структурной реорганизации экономики и государственного устройства страны. В соответствии с этой программой в те годы в ИНИОН вышли в свет информационные издания, посвященные кооперации, в которых получили обобщение не только зарубежные исследования, но и опыт кооперативного движения в нашей стране, особенно в первые годы Советской власти. Были опубликованы многочисленные аналитические материалы, освещающие проблемы федерализма и конфедерализма, значение мелкого и среднего бизнеса, начавшуюся на Западе приватизацию, роль смешанных предприятий в экономике и многие другие актуальные для страны вопросы.

Приведу лишь два примера: в 1986 г. под моим руководством был подготовлен сборник «Государственное предпринимательство в развитых капиталистических странах» (в двух частях). Отечественные исследователи получили возможность ознакомиться с новыми экономическими процессами в странах Запада: реструктуризацией производства, начавшейся приватизацией промышленных предприятий и банков. В 1989 г., когда само слово «приватизация» было известно весьма ограниченному кругу специалистов нашей страны, в ИНИОН выходит сборник «Государственная собственность в развитых капиталистических странах в 80-е годы: Курс на приватизацию и создание смешанных предприятий». Сборник содержал обзоры, целиком посвященные исследованию приватизации как нового явления в экономической жизни стран Запада, и открывался вступительным очерком «Государственная собственность и государственное предпринимательство в развитых капиталистических странах: современные тенденции эволюции», написанным мною в соавторстве с . В этой работе впервые в отечественной литературе была предпринята попытка анализа причин и истоков приватизации как глобального явления экономической политики, прослежены основные направления ее развития, обозначены перспективы и последствия изменения структуры отношений собственности в странах с развитой рыночной экономикой.

По мере нарастания в СССР застойных явлений, все более важное значение приобретала аналитическая информация о предпринимавшихся в европейских социалистических странах попытках реформ, коррекции хозяйственного механизма, изменениях в ценностных ориентациях граждан. Эта информация отличалась от пропагандистских штампов в широкой печати большей достоверностью и, при желании, могла бы использоваться партийным руководством в интересах страны. То же можно сказать о реферативных и аналитических материалах, содержавших оценки сильных и слабых сторон советской системы в западной научной литературе. Часть этих материалов носила печать откровенной идеологической предвзятости, но во многих случаях она выполняла полезную функцию критики «извне», с которой у нас «наверху» знакомились, но, увы, не принимали во внимание.

В конце 80-х гг. передо мной встал вопрос — кому передать руководство Институтом. В 1991 г. мне должно было исполниться 70 лет, а по Уставу Академии наук СССР это предельный возраст для занятия руководящих должностей. В тот период среди сотрудников Института я не видел возможного преемника. Просил начальника Управления кадров назвать возможного кандидата, но он сделать этого не смог. Мои коллеги по Отделению истории академики и посоветовали мне переговорить с заведующим кафедрой исторического факультета МГУ профессором .

Я пригласил Карпова приехать в Институт для делового разговора, и вскоре мы встретились. Сергей Павлович произвел на меня очень хорошее впечатление: сложившийся ученый, знающий несколько иностранных языков, имеющий опыт организационной работы и широкие международные научные связи. Все эти качества как раз и требовались для директора ИНИОН. Я сделал Сергею Павловичу соответствующее предложение, имея в виду, что сначала он будет заместителем директора, но, к моему глубокому сожалению, он отказался. Уговорить его мне не удалось. Он произнес много хороших слов об Институте, но расстаться с университетом не согласился. Мое личное впечатление о через несколько лет подтвердилось — он был избран деканом исторического факультета МГУ. Дружеские отношения между нами не только сохранились, но и окрепли[69].

Неожиданно до меня дошли разговоры, что доктор экономических наук , заведовавший в ИНИОН Отделом Западной Европы и США, претендует на должность директора Института и ведет подготовительную
работу, пытается сколотить команду, которая поддержала бы его кандидатуру на предстоящем конкурсе. Ко мне приходили сотрудники и рассказывали о действиях Борко. Я не придал этой информации большого значения, ибо считал, что он, хотя и был хорошим заведующим отделом, не был готов возглавить столь крупный институт, как ИНИОН. Одних амбиций для этого явно недостаточно. В той сложной обстановке, которая сложилась во второй половине 80-х гг., будущему директору необходимо было иметь опыт организации работы большого коллектива, знания в административной и хозяйственной областях, хорошо ориентироваться в академических делах, часто весьма не простых. Такими качествами Борко не обладал. К тому же до возможного конкурса оставалось не менее двух лет, и я рассчитывал найти действительно достойного кандидата, которого мог бы рекомендовать руководству Академии наук СССР.

Несколько позднее выяснилось, что Борко, не получив поддержки у многих руководящих сотрудников Института, стал собирать вокруг себя так называемых «псевдодемократов», стремившихся перевести работу Института на рельсы тотального идеологического ниспровержения социализма и критически настроенных к умеренно консервативной позиции директора. Они не делали различий между очевидными и общепризнанными достижениями социализма и теми действительно многочисленными экономическими ошибками, грубыми нарушениями принципов демократии и прямыми преступлениями, от которых в ходе перестройки следовало избавляться. Это открыто проявилось на одном из партийных собраний, а затем выплеснулось на собрании научных сотрудников Института по выдвижению кандидатов в депутаты Съезда народных депутатов СССР, который был призван стать над Верховным Советом.

Тогда впервые была изменена процедура выборов: право выдвижения депутатов было предоставлено не только округам, но и ряду крупных общественных и научных организаций. В их числе была и Академия наук СССР. Собрание в ИНИОН состоялось 3 января 1989 г. Я был болен и принять участие в нем не мог. К сожалению, дирекцией Института собрание было подготовлено плохо. Многие процедурные вопросы не были продуманы и уточнены, что привело вначале к организационной неразберихе. Ставился даже вопрос о правомочности собрания. Мой заместитель с ведением собрания явно не справился, проявил растерянность. Зато Борко и его сторонники активно и целеустремленно готовились. Еще ранее Ученый совет Института выдвинул в качестве кандидатов в депутаты академика и меня. На собрании могли быть выдвинуты и другие кандидаты. Так и произошло: были названы фамилии , , и , , . Только Борко и Пархалина были сотрудниками Института, остальные не имели к нему прямого отношения. Это была своеобразная игра. Ставить на голосование можно было только кандидатуры лиц, давших предварительное согласие.

В ходе обсуждения больше всего высказываний было по моей кандидатуре. Среди первых выступила сотрудница Отдела научного коммунизма, которая охарактеризовала меня как «железобетонного» сторонника социализма, противника перестройки. отреагировал на ее выступление весьма неубедительно. Поблагодарив выступавшую, он заметил: «То, как здесь излагалась позиция , это совершенно не соответствует действительности». О том, в чем же состояла моя позиция, что именно «не соответствовало действительности», он не произнес ни слова. Затем выступила сотрудница Отдела социалистических стран, которая задала вопрос: «На каком основании сам Виноградов воздержался от выдвижения своей кандидатуры? (Речь шла об Ученом совете. – Примечание автора.) Может быть, у него были аргументы? Может быть, у него были веские основания?» Это была мелкая провокация. На заседании Ученого совета я действительно воздержался при голосовании моей кандидатуры. Так принято. Никакого подтекста не было.

Остановлюсь еще на одном выступлении. Фамилию называть также не буду — этого человека я уважаю и всегда поддерживал. На собрании он явно выступал с чужого голоса. В политической борьбе всякое бывает. Начал он, как говорится, «за здравие», а закончил «за упокой». Вот его слова: «Много лет, когда меня спрашивали: “Как ваш директор, как тебе работается в Институте”, я говорил: “Хороший директор, толковый, отличный руководитель, отличный администратор, у нас нет склок, у нас здоровая, нормальная обстановка, он дает работать всем, у кого есть инициатива”». А затем вдруг заявил: «Владимир Алексеевич не видит новых тенденций развития. Он не понимает, что такое обновление социализма. Он повторяет азы политграмоты, которые даже колхозные агитаторы, читая газеты, осмысливают куда глубже, чем он». Не буду комментировать эти слова, скажу только, что выступать с таким заявлением в мое отсутствие было по меньшей мере неэтично. Лет через десять после тех событий, встретив меня в коридоре Института, этот сотрудник извинился, признал свою тогдашнюю неправоту и отметил, что мой разумный консерватизм позволил сохранить реноме Института. В последние годы такую оценку моей деятельности на посту директора Института слышал от многих.

Да и тогда, на том собрании, было много выступлений в мою поддержку, высоко оценивали мою работу в качестве директора, но решительного отпора злопыхателям никто не дал. Сторонники взвешенной, сбалансированной линии заняли оборонительные позиции, вместо того, чтобы активно противостоять агрессивному меньшинству. Даже на нелепое сравнение меня с «колхозным агитатором» никто не отреагировал. Когда я прочитал стенограмму собрания, то как раз именно этим был всего более удивлен.

Возвращаюсь к выдвижению кандидатов в депутаты. Тайным голосованием были выбраны и . сняла свою кандидатуру. Кандидаты, выдвинутые во всех академических учреждениях, были обсуждены на активе Академии наук СССР. В результате тайного голосования были рекомендованы 20 ученых. Борко среди них не было — он получил всего несколько голосов. Поняв, что его карта бита, он по собственной инициативе ушел из Института. Еще длительное время Борко оставался членом Ученого совета ИНИОН, но ни разу не пришел ни на одно заседание.

Обо всем этом можно было бы и не писать, но, как говорится, «из песни слово не выкинешь». Привел здесь этот эпизод, чтобы показать, как непросто было работать в той ситуации в должности директора, как «псевдодемократы» белое выдавали за черное без тени смущения. В какой-то мере все это и смешно, и удивительно: меня, сделавшего, по общему признанию, немало для распространения прогрессивной информации, которая способствовала созданию идеологической и концептуальной основы для развития процессов демократизации в стране, становлению плеяды свободно мыслящих социологов, политологов и экономистов, выдавали за ретрограда. Во второй половине 80-х гг. вся деятельность ИНИОН была подчинена информационному обеспечению подлинной перестройки, в основе которой должны были лежать интересы народа и страны, а меня пытались изобразить в качестве ее противника. Сегодня, когда пишу эти строки и окидываю ретроспективным взглядом деятельность ИНИОН в 70–80-е гг., испытываю чувство удовлетворения и известной гордости за достойно пройденный путь в очень сложных политических условиях.

Хочу отметить, что за все время работы в должности директора ни разу — подчеркиваю, ни разу! — не согласовывал с Отделом науки ЦК план информационных изданий или содержание отдельных публикаций. Мне было известно, что любое согласование связано с замечаниями, зарождает сомнения у сотрудников ЦК, они начинают колебаться, испытывать чувство собственной ответственности и, естественно, стараются от нее уйти. Очень просто «зарубить» свежую идею на корню, но когда она опубликована и получила распространение, то выступать против нее гораздо сложнее. Именно из этого я и исходил.

Вернувшись в Институт после болезни, продолжал действовать так же, как это делал до упомянутого собрания. Никаких разборок, выяснений и уточнений, связанных с собранием, с моей стороны не последовало. В научной и издательской деятельности основное внимание было сосредоточено на развитии социологических исследований, политологии, а в области экономики — на приватизации.

Формы собственности и закономерности их изменения всегда были одной из центральных тем для меня как ученого. Широкомасштабные экономические преобразования, развернувшиеся в различных странах мира, только усилили мой научный интерес к этим проблемам. Я поставил перед собой задачу дать развернутый анализ предпосылок и целей приватизации.

С начала 90-х гг. приватизация стала все чаще рассматриваться в государствах, образовавшихся в результате распада Советского Союза (в первую очередь в России), в качестве едва ли не универсального инструмента преодоления системного кризиса экономики конца 80-х гг. В общественных и научных кругах возникла острая потребность в осмыслении того, что же собой представляет приватизация на самом деле и к чему она может привести. Своего рода ответом на этот вопрос стала написанная совместно с брошюра «Какая приватизация нам нужна?», вышедшая в июне 1991 г. в научно-популярной серии издательства «Знание» (серия «Практика хозяйствования и управления») тиражом свыше 11 тыс. экземпляров. Еще до выхода брошюры в свет я дал прочитать ее — главному редактору еженедельной газеты «Экономика и жизнь», пользовавшейся большой популярностью. На основе брошюры была подготовлена и опубликована развернутая статья, что для нас было важно — еженедельник выходил большим тиражом, и на нее должны были обратить внимание. Это была и предварительная реклама самой брошюры.

Научный, взвешенный подход к анализу феномена приватизации позволил авторам четко обозначить приоритетные направления разгосударствления экономики России, предупредить о возможных негативных последствиях непродуманной массовой приватизационной кампании. Если бы предостережения, прозвучавшие в той публикации, были своевременно услышаны и приняты во внимание отечественными реформаторами, возможно, удалось бы избежать многих грубых ошибок, ставших причиной развала российской экономики в 90-е годы и глубокого кризиса социальной сферы.

Брошюра не могла остаться незамеченной: более двухсот ее экземпляров по моему поручению было разослано аппаратом Института в различные государственные органы. По-видимому, содержавшиеся в ней соображения и рекомендации, которые были весьма конкретны, не устраивали тогдашних «приватизаторов», противоречили их планам, фактически сводившимся к скорейшему разграблению государственного имущества. Недаром в народе приватизацию окрестили «прихватизацией». Единственный человек из демократической элиты тех лет, откликнувшийся на присланную ему брошюру, был (он ранее работал в ИНИОН). В адресованном мне письме Гавриил Харитонович поблагодарил за полученную брошюру, попросил и в дальнейшем присылать ему подобные издания. И ни слова больше.

Напротив, за рубежом брошюра вызвала живой интерес. Во второй половине 1991 г. мой соавтор встретился в Лондоне с одним из столпов британской экономической науки — профессором Питером Уайлзом из Лондонской школы экономики. Он считался учителем многих реформаторов, инициаторов экономических преобразований в странах Восточной Европы — выпускников Лондонской школы. Профессор Уайлз неплохо читал по-русски и попросил у Сергея Яковлевича два экземпляра нашей брошюры. Одну из них он оставил себе, а другую вернул со своими пометками на полях, сделанными по-английски. Многие страницы брошюры были испещрены восклицательными знаками и содержали комментарии типа «very good», «exactly» и т. п. Позднее эта брошюра, по собственному признанию Питера Уайлза, подтолкнула его к написанию нескольких статей, содержащих критический анализ действий тогдашней российской приватизационной команды во главе с Е. Гайдаром. Факт, по моему мнению, весьма примечательный. И сегодня я готов подписаться под этой брошюрой, ничего в ней не меняя. Жаль, что содержащиеся в ней рекомендации не были учтены при проведении приватизации.

В том же году в ИНИОН под моей редакцией вышел сборник «Приватизация: Как? Когда? Какой ценой? Международный опыт переходных движений. Разгосударствление и приватизация вчера и сегодня» (15 п. л.). Реакция государственных органов и на эту публикацию осталась мне неизвестной. Скорее всего, ее просто не было.

В июле 1991 г. мне исполнилось 70 лет. Бюро Отделения истории и Ученый совет ИНИОН представили меня к присвоению звания Героя Социалистического Труда. Документы поступили в Президиум АН СССР в середине июня, перед отпускным периодом, и сказал мне, что оформить представление в ЦК КПСС будет возможно только в сентябре. Больше к этому вопросу я не возвращался.

Тяжелые события 1991 года

В конце 80-х гг. происходившие в стране события вызывали брожение умов, провоцировали центробежные тенденции в союзных республиках, вели к подрыву федеративного устройства. В марте 1991 г. союзное руководство, стремясь предотвратить развал государства, провело референдум о сохранении СССР. Результаты референдума оказались неоднозначными: 76% населения высказались за сохранение Союза, но нельзя было не учитывать, что большинство граждан Грузии, Молдавии, Латвии, Литвы и Эстонии не приняли участия в референдуме. В Российской Федерации почти 30% населения проголосовало против.

Думаю, нет необходимости описывать здесь все перипетии, связанные с попыткой заключения после референдума нового союзного договора, «маршем суверенитетов», с ГКЧП. Они хорошо известны и были, как мне кажется, выражением борьбы за власть. , став президентом Российской Федерации, не стеснялся в средствах в борьбе против .

В результате непоследовательности и нерешительности в действиях в этой борьбе проиграл, оказался политически несостоятельным лидером. Все надежды, которые ранее связывались с его приходом к руководству страной, сначала поблекли, а затем превратились в прах.

В последней трети 1991 г. несколько союзных республик сделали заявление о своем суверенитете, о выходе из Союза ССР. Было очевидно, что Советский Союз обречен, и хотя еще звучали заявления: «Союзу — быть!», в это уже не верили. Решающую роль здесь сыграла позиция руководства Украины: оно отказывалось идти на любое соглашение, содержащее слово «союз», видело в нем угрозу возрождавшейся украинской «самостийности». В резиденции «Васкули», расположенной в Беловежской Пуще, лидеры России, Украины и Белоруссии 8 декабря 1991 г. подписали документы о создании СНГ. Советский Союз перестал существовать.

Трудно и вряд ли целесообразно сегодня абстрактно рассуждать, что бы могло дать подписание нового союзного договора. «Гэкачеписты», сорвав своими действиями его подписание, проявили полную безрукость. Введение в Москву танков было грубой ошибкой. Лидера с твердой волей, способного на решительные действия, среди них не оказалось. В результате их акция только «пролила воду» на мельницу Ельцина — на время превратила его в героя, развязала ему руки для последующих действий, фактически разрушивших почти все, что создавалось трудом миллионов в предшествующие десятилетия. Перечитывая эти строки, вспомнил разговор с вице-президентом АН СССР , касавшийся распада СССР. Тогда я выразил недоумение по поводу неуверенного до странности поведения Горбачева во второй половине 1991 года и сказал Владимиру Николаевичу, что объяснить это можно, скорее всего, неполной легитимностью Михаила Сергеевича как Президента страны. Он ведь был избран на этот высокий пост Съездом народных депутатов Советского Союза, а не всеобщим народным голосованием. Это его связывало, мешало в острых ситуациях быть более решительным. Кудрявцев согласился со мной и добавил, что в свое время рекомендовал Горбачеву баллотироваться в Президенты СССР всенародно и на альтернативной основе. Высказал ему полную уверенность в том, что на выборах он победит. Однако Горбачев принял другое решение, и тем самым допустил непоправимую ошибку. Поступи он иначе, высокая легитимность власти, полученной от народа, позволила бы оказывать действенное влияние на развитие политических событий.

, ставший во главе России, был человеком сложным, далеко не безупречным, непредсказуемым в своих поступках. Впервые я увидел и услышал его еще в декабре 1984 г. в Доме политического просвещения в Москве на Всесоюзной научно-практической конференции по идеологическим вопросам. С основным докладом «Живое творчество народа» выступил . Одним из докладчиков на пленарном заседании оказался — тогда первый секретарь Свердловского обкома КПСС. Тема его выступления: «Трудовой коллектив — центр идейно-воспитательной работы». Говорил он громко, внушительно, но содержание доклада было серым, скучным. Запомнил его только из-за концовки, в которой он покритиковал союзных министров за редкое посещение такой крупнейшей области, как Свердловская. Произнося это критическое замечание, Ельцин смотрел на Горбачева, а заметив его одобрительную реакцию, сразу добавил, что и заведующим отделами ЦК КПСС не мешало бы побывать в Свердловске. На этот раз реакция Горбачева была иной, и Ельцин осекся. Он явно стремился обратить на себя внимание. Лично на меня его манеры произвели не лучшее впечатление.

Избрание Ельцина первым секретарем Московского городского комитета КПСС для многих было неожиданным. В то время я был членом Бюро Севастопольского РК КПСС, участвовал в партийных активах, знал мнение многих коммунистов.

На встречах с секретарями партийных организаций московских предприятий и учреждений Ельцин всегда отвечал на многочисленные вопросы, сам их провоцировал. Иногда такие собрания превращались в вечера «вопросов и ответов». По Москве распространялись записи его высказываний, порой весьма смелых. Он любил говорить о себе. Неоднократно подчеркивал, что постоянно занимается политическим самообразованием: встает в 5 часов утра и два часа изучает труды Маркса, Энгельса, Ленина.

Отношение к Ельцину было противоречивым: одни восхищались его смелостью, другие видели в нем карьериста, склонного к популизму, далеко не интеллигентного человека. Я разделял мнение последних. Следует отметить, что с кадровыми партийными работниками он часто разговаривал грубо, устраивал разносы первым секретарям райкомов на заседании Бюро горкома. Некоторые из них были сняты с работы. Такая несправедливая участь постигла и секретаря Севастопольского райкома г. Асоскова.

был избран кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС (его предшественник был членом Политбюро), а ожидал он, по-видимому, большего и затаил обиду на . На одном из пленумов ЦК КПСС в октябре 1987 г. Ельцин выступил с критикой Горбачева (в то время говорили, что он задел и его жену, которая якобы вмешивалась в дела московской партийной организации).

Далее события развернулись с катастрофической быстротой: Ельцин был выведен из состава Политбюро, а на пленуме МГК КПСС освобожден от обязанностей первого секретаря. Приехал его «снимать» сам Михаил Сергеевич. Ельцина обвинили во всех смертных грехах, выглядел он на пленуме больным, совершенно поникшим. Эта акция была явно недемократичной. По моему мнению, следовало подождать очередной городской партийной конференции, заслушать отчетный доклад Ельцина и избрать нового первого секретаря.

В те дни мне невольно вспомнилось, как в конце шестидесятых годов снимали первого секретаря Московского горкома . Сценарий был тот же самый, только поступил умнее: он послал на пленум горкома , а Егорычева «сослал» из Москвы в Данию в качестве Чрезвычайного и Полномочного посла, где тот проработал почти 20 лет. Во время командировок в Копенгаген я дважды встречался с Николаем Григорьевичем, выступал с докладами перед дипломатическим составом нашего посольства. Он произвел на меня очень хорошее впечатление. Узнав, что я был близок с , стал разговаривать со мной откровенно, очень резко и справедливо критиковал Брежнева и все его окружение, высказывал опасения за судьбу социализма.

остался в Москве. Его назначили заместителем председателя Госстроя СССР. Многие в партии и в народе видели в нем человека несправедливо пострадавшего, своего рода мученика. В России же к таковым людям всегда было сочувственное отношение. Когда избирали депутатов Съезда народных депутатов СССР, Ельцин баллотировался по Московскому округу и был избран подавляющим числом голосов. Вскоре он демонстративно вышел из партии, открыто показав свое нутро «перевертыша».

Но возвращаюсь к событиям начала 90-х годов. Заняв место Горбачева в Кремле, Ельцин стал царствовать, а не управлять страной. В ближайшем окружении его называли «царь Борис». Это не было слухом. Шаталин как-то обронил в разговоре со мной, что собирается пойти к «царю Борису», чтобы решить с ним ряд экономических вопросов.

На совести Ельцина и его окружения безудержная инфляция, и потеря населением вкладов в сберкассах, и коррупция, и разбазаривание народного достояния, и расстрел из танковых орудий Белого дома, и обогащение «семьи», и позорное поведение в зарубежных странах, и многое-многое другое. В любой демократической стране только за малую толику подобных действий президент давно был бы отрешен от власти.

В сентябре 1991 г. я написал президенту АН СССР академику заявление с просьбой освободить меня от должности директора ИНИОН. Гурий Иванович сразу же меня принял и еще раз поздравил с юбилеем. Я вынул из папки мое заявление. Он понял, о чем в нем идет речь, и сказал: «Уберите заявление. В сложившейся обстановке освободить вас от должности директора такого сложного Института невозможно. Мы не сможем найти вам замену. Продолжайте работать. Очень важно сохранить коллектив» — таковы были его реакция и напутствие.

Начало девяностых годов отмечено и кризисными событиями в жизни Академии наук…

В ноябре Верховный Совет Российской Федерации принял постановление о создании Академии наук России. Тут же были назначены выборы ее членов. Это вызвало у членов АН СССР серьезное беспокойство. Над Академией наук СССР нависла реальная угроза. В тот период я был заместителем председателя Секции общественных наук Президиума АН СССР и знал обо всем происходившем вокруг Академии. Считаю целесообразным написать об этом с доступной полнотой. Думаю, что эти строки вызовут живой интерес. Их достоверность дополнительно проверил у одного из участников описываемых событий.

Президентом-организатором новой Российской академии был назначен академик Юрий Сергеевич Осипов, возглавлявший Институт математики и механики в Свердловске. Почти все научные учреждения Академии наук СССР находились на территории Российской Федерации. Было очевидно, что вторая Академия в России не нужна. Если в новую Академию будут проведены выборы и она начнет действовать, это может привести к разрушению Академии наук СССР. Допустить такое – значит нанести непоправимый ущерб отечественной науке.

Выход был один: сохранить действующую Академию, пользующуюся всемирной известностью, влив в ее состав Академию, существующую пока только на бумаге. разделял эту точку зрения, что имело принципиальное значение. К этому времени он уже был членом Президиума АН СССР. Вопрос об объединении был не простой, он рассматривался специально созданной для его обсуждения Комиссией, в которую вошли как члены Академии наук СССР, так и несколько представителей «команды» Ельцина. Комиссия после длительных обсуждений и споров пришла к заключению о целесообразности такого решения. В редактировании окончательного текста проекта Указа президента России принимали участие академики , и . Он был согласован с , который занимал должность Государственного секретаря.

Неожиданно стало известно, что Ельцин срочно улетает с официальным визитом в Германию. Следовало успеть подписать Указ до его отъезда. Откладывать было рискованно — неизвестно, что могло произойти после его возвращения. Возникла мысль взять проект Указа у Бурбулиса и самим дать его на подпись президенту. В день накануне отъезда Ельцина шло заседание правительства. и решились зайти в зал заседаний. Велихов подошел к Бурбулису и, попросив у него проект Указа, сказал, что сам пойдет к Борису Николаевичу и попросит подписать. После некоторых колебаний Бурбулис завизировал Указ и передал Евгению Павловичу.

Далее события развивались следующим образом: с Ельциным переговорили по телефону. Он выслушал просьбу Велихова о встрече и назначил ее на 9.30 следующего дня в аэропорту «Внуково-2» в зале для правительственных делегаций. Туда в 9 часов утра приехали , и . Войдя в зал, жестом пригласил академиков подойти. Прочитал Указ и подписал. Так родилась Российская академия наук.

Выборы в Российскую академию наук (РАН) состоялись в начале декабря. Они были своеобразными: созданные для этих целей группы выборщиков состояли, с одной стороны, из академиков и членов-корреспондентов АН СССР (я был в их числе), а с другой — из профессоров и докторов наук, работавших в университетах и различных научно-исследовательских институтах России. Лицам, выдвинутым в действительные члены, но не прошедшим в первый день выборов, было разрешено на следующий день баллотироваться в члены-корреспонденты РАН. Все действительные члены и члены-корреспонденты АН СССР сохранили свои звания в Российской академии наук.

Общее собрание Российской академии наук, проходившее в конце декабря, утвердило новых членов Академии и избрало Президиум РАН. Юрий Сергеевич Осипов стал президентом РАН. вновь был избран вице-президентом, а — главным ученым секретарем.

Борьба за выживание Института в 90-е годы

Мое положение как директора Института было неопределенным. Не уходить с поста директора, напомню, меня просил бывший президент АН СССР . Но ситуация коренным образом изменилась: Институт теперь входил в состав другой академии и возглавлял ее новый президент. Следовало внести ясность.

В феврале 1992 г. я записался на прием к академику . Он встретил меня весьма приветливо, мы были знакомы ранее. Изложил Юрию Сергеевичу суть вопроса. Его реакция была однозначной: «Я вполне согласен с позицией Гурия Ивановича, — сказал он. — Сейчас не время менять директора ИНИОН. Ваша задача — сохранить Институт. Уверен, что вы сумеете это сделать». Одновременно он обещал свою поддержку, отметил, что считает ИНИОН одним из ведущих академических институтов гуманитарного профиля.

Я поблагодарил Юрия Сергеевич за оказанное доверие, за высокую оценку значения ИНИОН и за обещанную помощь. Не было сомнений, что придется неоднократно о ней просить. Стало ясно, что еще несколько лет мне придется руководить Институтом, при этом делать это в очень сложных условиях. Прежде всего, требовалось сплотить коллектив вокруг новых задач, которые придется решать в области обеспечения информацией как ученых, так и представителей государственных органов.

Не могу не отметить здесь, что в 1992–1993 гг. деятельность ИНИОН была резко осложнена в результате недостаточного и нерегулярного финансирования, галопирующей инфляции, сокращения валютных средств на закупку иностранной литературы. Заработная плата сотрудников, которая ранее была на вполне достойном уровне, оказалась значительно ниже, чем в промышленности, государственных структурах, не говоря уже о коммерческих фирмах. Все это не могло не отразиться на работе коллектива. За два года из Института ушло, главным образом по материальным соображениям, более двухсот сотрудников. Среди них были специалисты высокой квалификации. Оказались утраченными контакты со многими внештатными референтами.

Продолжать информационную работу в прежнем объеме в тот период было очень сложно. Типографские расходы исчислялись десятками миллионов рублей. Пришлось резко сократить тиражи изданий, отказаться от ряда публикаций. Из-за стремительно растущих почтовых тарифов возникли трудности с распространением изданий Института, с осуществлением международного обмена книгами.

Перед дирекцией Института встала задача обеспечить его выживание, сохранить основные кадры специалистов, продолжить информационную деятельность, не сдать ранее занятых позиций в информационной сфере. Обеспечить все это было непросто: потребовалось огромное напряжение усилий всего коллектива и твердая воля руководства, чтобы сохранить Институт.

Политические и экономические перемены, происходившие в России, оказывали влияние на всю общественную жизнь. Шел процесс переоценки ценностей, поиск новых путей развития. Эти изменения в полной мере затронули социальные и гуманитарные науки, выдвинули перед ними новые задачи, требующие пересмотра многих, сложившихся ранее концепций и догм. Научная информация стала одним из важнейших факторов, влияющих на общественное сознание.

В эти годы ИНИОН, несмотря на большие трудности, прежде всего, материального характера, продолжал свою научную деятельность и наряду с традиционными информационными изданиями особое внимание уделял информационному освещению тех проблем, изучение которых могло быть использовано в ходе проводившихся в стране социально-экономических преобразований.

Институт внес немалый вклад в изучение «белых пятен» в истории России, в восстановление незаслуженно забытых имен отечественных экономистов, историков, юристов и т. д. Разрабатывая традиционные и новые темы, коллектив Института учитывал необходимость анализа наиболее важных тенденций, выявления новых феноменов в политической, социальной и культурной сфере.

С начала 1990-х гг. Отдел стран Восточной Европы (новое название Отдела социалистических стран) стал уделять особое внимание анализу ключевых аспектов, осуществлявшейся в этих странах радикальной общественной трансформации, что нашло отражение в десятках изданий, включая три коллективных труда: «Становление многопартийности в Восточной Европе в 1990-е годы», «Новые политические элиты в Восточной Европе», «Демократизация и парламентаризм в Восточной Европе». Сотрудники Отдела стремились показать, что обширный восточноевропейский регион, значение которого недооценивалось новым руководством страны, по-прежнему важен для России из-за геополитических соображений, а также из-за во многом схожих исторических традиций и направления происходящих перемен.