Мой ХХ век. Воспоминания (стр. 12 )

На переговорах мы столкнулись с представителями первой и второй волны эмигрантов из России. Одним из переводчиков на заседаниях был бывший саратовский помещик (так он сам представился), человек приятный, следивший за своим костюмом и внешностью, выглядевший вполне респектабельно. Он был общителен, приветлив, интересовался жизнью в Советском Союзе. Переводил хорошо. Однако на одном из заседаний произошла «заковыка». Председательствовал помощник Государственного секретаря Сиско, в прошлом еврей из Одессы, говоривший по-английски с большим акцентом и невнятно. Переводить его было трудно. В этот раз переводчик сбился, не смог перевести, извинился и попросил Сиско повторить фразу. Тот сделал это, но произнес еще более непонятно. Никто из членов нашей делегации, хорошо владевших английским языком, не понял его бормотанья. Переводчик вздохнул, взглянул на нас и сказал: «Черт его знает, что он говорит». Сиско, знавший русский язык, побагровел. Больше саратовского помещика мы не видели.

Другим переводчиком была молодая женщина лет 25–30, выглядела она внешне весьма привлекательно. Звали ее Наташей. Она была из числа перемещенных лиц с Украины. Вот с ней работать было трудно, особенно когда приступили к сверке английского и русского текстов соглашения на их идентичность. Она так старалась продемонстрировать свою преданность интересам американских хозяев, что спорила даже в тех случаях, когда они были согласны с нашей трактовкой того или иного термина.

Межправительственное соглашение содержало пункт, в соответствии с которым договаривающиеся стороны брали на себя обязательства оказывать содействие в выполнении соглашений о научном обмене, заключенных Академией наук СССР с Национальной Академией наук США и Американским советом познавательных обществ. На «больших» переговорах я обратил внимание американской делегации на факты недоброжелательной позиции представителей Государственного департамента в отношении развития научных контактов между учеными двух стран. В 1959–1961 гг. ученые Академии наук СССР получили от американских университетов, лабораторий, научных ассоциаций десятки приглашений принять участие в различных конференциях, конгрессах и выступить с докладами или научными сообщениями. Подобные приглашения свидетельствовали о заинтересованности американских ученых во встречах с советскими коллегами, об интересе к достижениям нашей науки. Но со стороны Госдепартамента эти приглашения часто сопровождались условиями, в которых участие советских ученых в научных мероприятиях ставилось в зависимость от выполнения тех или иных требований, не имеющих отношения к приглашаемым ученым или научным учреждениям, в которых они работали. Такая практика, естественно, не способствовала развитию научных связей и установлению лучшего взаимопонимания между учеными двух стран. Я подчеркнул, что Академия наук, приглашая американских ученых для участия в научных конференциях в СССР, никогда не выдвигала никаких специальных условий, и американские ученые всегда пользовались на таких конференциях равными возможностями с другими участниками. Руководитель американской делегации заверил, что этот вопрос будет специально рассмотрен.

Мне пришлось и участвовать в подготовке межправительственного соглашения, и одновременно вести переговоры отдельно с указанными научными сообществами. Национальную Академию наук США на переговорах представлял ее секретарь по международным делам профессор П. Доти, работавший в Массачусетском технологическом институте в Бостоне, а Американский совет познавательных обществ — его президент профессор Ф. Бурхардт. Первыми закончились переговоры именно с ним. Никаких трудностей не возникло. Ф. Бурхардт проявил большую лояльность и сразу подписал все четыре экземпляра Соглашения (2 на русском и 2 на английском языках). Я же имел полномочия только парафировать соглашение, что и было сделано. Позднее подписанные тексты были высланы в Нью-Йорк.

Переговоры с Национальной Академией наук продолжались довольно долго, были трудности, их пришлось преодолевать на основе компромисса. Наконец, соглашение было парафировано мной и П. Доти. В Москве академик подписал соглашение, и его вернули в Вашингтон на подпись президенту Национальной академии наук Д. Бронку.

Новое соглашение предусматривало существенное расширение в 1962–1963 гг. научных связей между академиями. Стороны договорились обменяться 20 видными учеными для чтения лекций, проведения семинаров и ознакомления с научно-исследовательскими работами по различным проблемам науки. Соглашение предусматривало также обмен учеными на срок от 5 до 10 месяцев для научной работы и специализации.

В соглашении имелся пункт, предусматривающий участие ученых в национальных научных конференциях и посещение ими научно-исследовательских институтов по их специальности. Академии также взяли на себя обязательство оказывать содействие ученым в установлении контактов с неакадемическими научными учреждениями и организациями, архивами и библиотеками[43].

Подписание межправительственного соглашения по вопросам обмена в области науки, техники, образования и культуры состоялось 8 марта. С советской стороны его подписал , а с американской — специальный помощник президента США Ч. Болен. После подписания заявил:

«Можно с удовлетворением констатировать, что сделан шаг вперед в развитии научно-технических и культурных связей между нашими странами. Это должно способствовать дальнейшему улучшению взаимопонимания между народами Советского Союза и США»[44].

Академический отпуск

Полуторагодичный опыт работы в должности заместителя главного ученого секретаря Президиума АН СССР подтвердил, что мне срочно необходимо защищать докторскую диссертацию. Во время зарубежных командировок меня именовали профессором, в Москве иностранным гостям представляли как доктора наук. К этому следует добавить, что кто-то постоянно спрашивал: защитил ли я докторскую или когда ее защищаю? Все это раздражало, начинал формироваться комплекс неполноценности, и я твердо решил добиваться творческого отпуска для завершения докторской диссертации. Отпуск на 6 месяцев с сохранением заработной платы предоставлялся по решению Ученого совета научного учреждения. С такой просьбой я обратился в Институт экономики, с которым был связан по научной работе, предварительно согласовав вопрос об отпуске с . Ученый совет Института экономики принял соответствующее решение, и в середине июня академики Федоров и Островитянов подписали распоряжение Президиума АН СССР о предоставлении мне указанного отпуска с 1 октября 1962 г.

Я попрощался с академиком и получил от него добрые напутствия. Евгений Константинович работал в Президиуме АН СССР последние дни: он переходил на новую работу в качестве начальника Гидрометеослужбы СССР (ранее эту должность он уже занимал). Затем доложил об отпуске вице-президенту академику . Он принял меня очень радушно: вышел из-за стола, обнял и поцеловал, пожелал мне успеха и сказал, что, когда я буду доктором наук, он поддержит избрание меня членом-корреспондентом АН СССР. Такого приема не ожидал, был очень тронут вниманием Александра Васильевича, его напутствием.

В качестве темы диссертации я выбрал национализацию промышленности в СССР и новых социалистических странах Европы и Азии. Предполагалось, что в работе будет также сделан анализ национализации, осуществленной в странах Западной Европы после Второй мировой войны. Тему и разработанный план я согласовал с профессором , который был моим научным руководителем в аспирантуре. Его мнение для меня имело большое значение. Иван Андреевич пообещал консультировать меня в процессе работы над диссертацией. Все складывалось хорошо, и ничто не говорило о том, что впереди меня ждут неприятности и большое потрясение.

Моим рабочим местом стал столик в небольшом зале всеобщей истории Фундаментальной библиотеки по общественным наукам (ФБОН). Я приходил в библиотеку к 10 часам и обычно работал до 21 часа. Обедал в буфете библиотеки. Кормили сотрудников и читателей вполне прилично. Так продолжалось изо дня в день. Постепенно я набирал «научную форму», а с ней и уверенность, что за шесть месяцев справлюсь с поставленной задачей.

Первая неприятность, повлекшая за собой сбой в работе, возникла в ноябре. Меня попросил зайти в Президиум АН СССР секретарь партийной организации . Справившись о моих научных успехах, он дал мне прочитать письмо, в котором я обвинялся в различных «некрасивых поступках». Мне вменялось в вину якобы незаконное получение 3-комнатной квартиры, покупка подержанной «Победы», издание монографии в издательстве «Наука» довольно большим тиражом и еще что-то другое. Письмо было подписано коммунистом с 1924 г., указан номер партийного билета и адрес. Номера телефона не было. Геннадий Александрович попросил меня написать объяснительную записку. Я отказался, сказав, что, по моему мнению, письмо анонимное, кому-то захотелось испортить мне настроение, выбить из рабочей колеи. Меня обвиняют в том, что сделано было гласно, вполне законно и достаточно давно. Например, подержанную автомашину я купил, как и многие другие сотрудники аппарата Президиума АН СССР, в 1956 г. на объяснительной записке не стал настаивать. Вскоре выяснили, что письмо действительно анонимное, и предъявлять мне какие-либо претензии нет оснований. Тем не менее, настроение мне на некоторое время сильно испортили.

В ноябре на меня свалилась новая беда. Обязанности главного ученого секретаря в это время исполнял член-корреспондент АН СССР . Мое намерение написать докторскую диссертацию он всячески поощрял. В середине ноября Михаил Иванович позвонил мне по телефону и сказал, что новый вице-президент АН СССР по общественным наукам академик недоволен тем, что я нахожусь в длительном отпусе, и разговаривал об этом с президентом. Вопрос ставился так: или я возвращаюсь из отпуска и приступаю к работе, или меня переведут на другую должность. Установить дополнительную должность заместителя главного ученого секретаря не было возможности. Не раздумывая, ответил, что из отпуска возвращаться не буду. помолчал, а затем сказал: «У меня есть предложение. Сейчас я исполняю обязанности главного, моя должность заместителя по международным научным связям фактически вакантна. Если меня не изберут главным ученым секретарем, заместителем не останусь. В случае вашего согласия внесу предложение президенту перевести вас на эту должность». Я, естественно, согласился. Так и было сделано. На освобожденную мной должность по предложению был назначен кандидат юридических наук , работавший ученым секретарем Института государства и права.

Работа над диссертацией, несмотря на указанные обстоятельства, продолжалась довольно успешно. За полтора месяца написал более ста страниц. Однако в начале декабря снова возникла серьезная неприятность: тяжело заболел академик — его подкосил второй инфаркт. Я искренне переживал, регулярно звонил и справлялся о состоянии его здоровья. В последних числах декабря она сказала мне, что прошло 25 дней после инфаркта и, по словам врачей, критический период миновал. Я вздохнул с облегчением, но, как оказалось, преждевременно. Рано утром 27 декабря Александр Васильевич неожиданно скончался. Я позвонил из библиотеки по какому-то вопросу моему товарищу, и он сообщил мне эту скорбную весть. Я был потрясен и в течение нескольких дней практически не мог работать. Александр Васильевич многому меня научил, во всем поддерживал, и я испытывал к нему чувство глубокой признательности. Трудно, очень тяжело было сознавать, что из жизни так рано ушел прекрасный человек и крупный ученый, внесший огромный вклад в развитие Академии наук. Ему было всего 54 года, и казалось, что впереди еще многие годы плодотворной работы.

В январе 1963 г. я рассказал , что дела мои застопорились, не могу сосредоточиться, а время быстро летит. Иван Андреевич посоветовал не следовать строго намеченному плану, а писать о том, что я хорошо знаю, что легче изложить. Потом написанное можно будет разместить по соответствующим разделам. Последовал его совету, и это помогло.

Творческий отпуск заканчивался 31 марта 1963 г. В середине месяца я уже работал над последним параграфом третьей главы, завершавшим диссертацию. Все было ясно. Оставалось написать последние 20–30 страниц и еще раз полностью прочитать весь текст. Мной был составлен календарный график, и я строго его придерживался. И вот как раз в этот завершающий период мне позвонила из Государственного комитета по культурным связям с зарубежными странами и предложила поехать во Францию для участия в переговорах о заключении культурного соглашения. Я объяснил ей ситуацию и категорически отказался. Она долго меня уговаривала, но, наконец, согласилась с моими доводами. Прошел час, и снова телефонный звонок. На этот раз звонил председатель Романовский. Он не стал меня уговаривать, а просто проинформировал, что и. о. главного ученого секретаря Президиума АН СССР дал согласие на мою командировку в Париж. После возвращения из командировки, которая займет неделю, мой отпуск будет продлен на 14 дней. Мне пришлось немедленно приступить к подготовке к предстоящим переговорам. При других обстоятельствах я был бы рад возможности снова посетить Париж, но в данном случае это была вынужденная и несвоевременная поездка.

После возвращения в Москву снова вернулся к написанию диссертации, но темп был потерян, многие предварительные заметки, мной сделанные, казались непонятными. С трудом дописал последнюю главу, а прочитать заново всю работу не успел. Это меня весьма огорчало. Посоветовался с и пришел к выводу, что ставить на защиту работу рано, требуется доработка, особенно в части, касающейся экономических преобразований в социалистических странах Центральной и Юго-Восточной Европы. Он рекомендовал не защищать рукопись, а опубликовать книгу, получить общественную ее оценку и после этого выходить на защиту. Некоторые из друзей отговаривали меня, но я признал предложение Ивана Андреевича правильным. К тому же он согласился быть ответственным редактором будущей монографии. Это много значило — Гладков был прекрасным редактором.

Предстояло разумно сочетать практическую работу с завершением теперь уже не диссертации, а книги. Мне это удалось. Международные научные связи были для меня «открытой книгой»: трехлетний опыт руководства Иностранным отделом позволял считать себя специалистом в этой области.

В июне я выехал в Чехословакию для участия в совещании заместителей главных ученых секретарей академий наук социалистических стран по международным связям. Совещание представляло несомненный интерес — открывало возможность установления новых контактов и ознакомления с состоянием международных связей в других социалистических странах. В течение пяти дней участники совещания обсуждали различные проблемы взаимодействия академий по международным вопросам, включая двустороннее и многостороннее сотрудничество. Перед отъездом на совещание я договорился с , что задержусь в Праге на пять дней для научной работы.

Когда совещание закончилось и я прощался с коллегами, представитель Польской Академии наук академик Малецкий поинтересовался, каким поездом я буду возвращаться в Москву. Назвал номер поезда. Он сказал, что этот поезд, идущий только до Варшавы, как правило, опаздывает часа на два и не успевает к поезду Варшава–Москва. Приходится ждать на вокзале пять-шесть часов, пока московский вагон прицепят к экспрессу Берлин–Москва. Он пообещал встретить меня и, в случае опоздания поезда, показать Варшаву.

Пять дней в Праге позволили мне собрать большой документальный материал для книги, встретиться с непосредственными участниками экономических преобразований в Чехословакии в конце сороковых и в начале пятидесятых годов. Наступил день отъезда. Вагон, в который я сел, следовал из Карловых Вар и почти полностью был заполнен отдыхавшими там соотечественниками. В купе я оказался один, чему, конечно, был рад.

В Варшаву мы, действительно, прибыли с опозданием, и проводник сообщил, что ждать другого поезда будем пять часов. Я вышел из вагона. От вокзала мне навстречу шел академик Малецкий. Его сопровождал заместитель заведующего Бюро международных связей Польской Академии наук (фамилию я не запомнил). В ресторане был заказан завтрак, и после него началось знакомство с Варшавой. Город мне понравился, особенно Иерусалимская аллея, улица Новы Свят и Старемястская площадь. После экскурсии поехали в Академию наук, а затем на вокзал.

Вскоре после моего возвращения в Москву на должность главного ученого секретаря Президиум АН СССР 4 июля 1963 г. избрал академика . С ним у меня были давние хорошие отношения, но был мне ближе. Он остался работать в Президиуме АН СССР в качестве заместителя председателя Секции физико-технических и математических наук.

Июль и август в Президиуме АН СССР и в Академии наук в целом представляли «мертвый сезон», исключая международные связи. Они были весьма активными: в этот период проводились многие международные конференции и конгрессы.

В июле в моей семье были свои проблемы: Андрей окончил вечернюю школу рабочей молодежи. Осенью 1961 г. в обычных школах добавили лишний год обучения (11-й класс), а вечерние школы остались десятилетками. Андрей, не желая терять год, перешел в школу рабочей молодежи, пришлось ему и работать, и учиться. Это было не просто. Он много самостоятельно занимался физикой и математикой. Вступительные экзамены на физическом факультете Московского университета сдал успешно. Подготовка к вступительным экзаменам потребовала от Андрея больших усилий, он выглядел уставшим. Следовало подумать о его отдыхе до начала учебы в университете. Я решил поехать вместе с ним в Гурзуф в комсомольский лагерь «Спутник», расположенный на самом берегу Черного моря. Погода нам благоприятствовала. Мы много плавали, гуляли. Знакомых среди отдыхающих не было и все время проводили вдвоем. Я получил возможность уделить сыну должное внимание. Рассказывал ему про войну, про мои многочисленные поездки за границу, про ученых, с которыми мне приходилось работать или встречаться. Его интересовали мои студенческие годы, он задавал много вопросов, в том числе и политических. Все это нас дополнительно сблизило.

В Москву мы вернулись хорошо отдохнувшими. Марианна со своей сестрой Еленой (мы все звали ее Люсей) отдыхали в Гаграх в Доме отдыха архитекторов. Первого сентября жена и Андрей пошли в университет. Он учился хорошо, можно сказать с увлечением, и никаких дополнительных забот нам не доставлял.

Я также приступил к работе. Первоначально круг моих обязанностей оставался прежним, но в ноябре произошли изменения. Сисакяна пригласили в ЦК КПСС, где на высоком уровне его подвергли критике за письма, содержащие смысловые неточности и орфографические ошибки. Письма были возвращены в Президиум АН СССР. Норайр Мартиросович вернулся из ЦК КПСС расстроенным, доложил все академику . В результате было принято решение возложить на меня визирование всех писем, адресованных, как тогда говорили, в директивные органы или в инстанции. приказал канцелярии и первому отделу без моей визы их не отправлять, даже если они уже подписаны. Фактически я получил право на своеобразное «вето». Это решение поставило меня в весьма затруднительное положение, в какой-то мере столкнуло с руководством отделов аппарата Президиума АН СССР и отделений Академии. Однако главный результат был достигнут — прежние претензии к Президиуму АН СССР прекратились. Повысился и уровень требовательности к подготавливаемым документам в аппарате. Для меня это была дополнительная тяжелая нагрузка. К тому же стоило задержать на несколько часов визирование какого-то письма, как это вызывало жалобы. Случалось, что были прямые поклепы — будто бы по моей вине на два-три дня задерживается отправка важных документов. В этой работе мне большую помощь оказывала моя помощница Лидия Михайловна Корнеева. Должен отметить, что во всех конфликтных ситуациях Сисакян меня поддерживал.

В декабре 1963 г. во главе небольшой делегации Академии наук СССР я выехал в Венгрию для подписания плана научного сотрудничества с Венгерской Академией наук. В Будапеште был первый раз. Декабрь оказался не лучшим временем для знакомства с городом. Его красоту по-настоящему оценил только во время следующих визитов весной и летом.

Подготовка плана сотрудничества с Венгерской Академией наук не заняла много времени: у меня уже был опыт переговоров, существовала взаимная заинтересованность. В этих условиях план был обсужден и подготовлен к подписанию в течение четырех дней. Как принято, после подписания состоялся официальный прием. После этого, как и в Праге, я получил возможность заниматься сбором дополнительных материалов для книги. Познакомился со многими венгерскими экономистами и историками.

В начале 1964 г. я выехал в Болгарию на III совещание представителей академий наук социалистических стран по многостороннему сотрудничеству. Делегацию возглавлял академик . У меня было достаточно времени для научных поисков, большое содействие в этом мне оказал заместитель главного ученого секретаря Болгарской Захариев.

В короткий временной отрезок я посетил три социалистические страны и собрал недостающий документальный материал для книги. Она была озаглавлена «Вопросы теории и практики социалистической национализации промышленности». В феврале сдал рукопись в издательство «Наука». Она была включена в план выпуска 1964 г.

Объем моей работы в должности заместителя главного ученого секретаря был достаточно велик. Моя помощница, наряду с секретарскими обязанностями, печатала на машинке, стенографировала, выполняла отдельные небольшие поручения. Однажды в Госплане СССР я встретился с моим другом и впервые увидел в действии переговорное устройство между начальником и секретарем, которое он эффективно использовал. Вернувшись в Президиум АН СССР, попросил управляющего делами дать указание закупить и установить у меня в кабинете и в приемной соответствующую аппаратуру. Сделано это было быстро, переговорным устройством стал широко пользоваться, почувствовал, что весьма существенно экономлю время. Оно позволяло переговариваться с моей новой помощницей , давать ей поручения, диктовать короткие письма. Скоро о новшестве знал весь аппарат Президиума АН СССР. Ко мне «на экскурсию» приходили начальники отделов, заинтересовался академик Сисакян и другие руководители. Тоня была прекрасной стенографисткой и машинисткой. Довольно быстро привык не только диктовать короткие письма, но и другие, подчас большие по объему документы, справки, доклады.

В мои обязанности входили также финансовые вопросы, связанные с осуществлением международных связей: я подписывал сметы и утверждал финансовые отчеты. Как-то ко мне пришел академик и пожаловался, что ему на время поездки в США на три месяца для работы в Институте войны и мира в Стенфорде установили инвалютный оклад гораздо ниже суточных, которые, к слову, тоже были невелики, их называли шуточными. Тем не менее, на них можно было нормально питаться, но, конечно, не в ресторанах. Я выслушал Исаака Израилевича, согласился с ним и попросил написать на мое имя мотивированное заявление. Он поблагодарил и сказал: «Пойду домой, там напишу и снова приду к вам». Я ответил, что все можно решить гораздо проще и быстрее. С согласия Исаака Израилевича продиктовал Тоне адресованное мне заявление. Через пять минут она его перепечатала и дала на подпись академику. Я написал указание о выплате ему, в порядке исключения, суточных и гостиничных вместо инвалютного оклада. заметил, что никогда не думал, что так быстро и красиво можно решать вопросы. Подобных эпизодов в моей практической работе было много.

Чехословацкие путешественники пересекают СССР

В пятидесятые и шестидесятые годы прошлого столетия широкой известностью в мире пользовались чехословацкие путешественники-автомобилисты Мирослав Зикмунд и Иржи Ганзелка. Они совершили два многолетних пробега на автомобиле «Татра» по 76 странам четырех континентов. Первое их путешествие началось в 1947 г. и продолжалось три с половиной года. За этот период они проехали через большинство стран Европы, из конца в конец исколесили Африку, совершили большой пробег по Латинской Америке. Результатом этого путешествия явились сотни репортажей, ряд кинофильмов и восемь книг: «Африка грез и действительности» (3 тома), «Там, за рекой — Аргентина», «Через Кордильеры», «К охотникам за черепами», «Между двумя океанами», «От Аргентины до Мексики». Книги были переведены на многие языки и пользовались большой популярностью.

Второе путешествие Зикмунд и Ганзелка предприняли в 1959 г. За четыре года они побывали во многих государствах Ближнего и Среднего Востока, проехали по Индии, Цейлону, Непалу и Индонезии, в которой осмотрели острова Суматру, Ниас, Яву, Бали. Им не удалось побывать в Австралии и Новой Зеландии. Правительства этих государств отказали им в визах. Они допускали, что им не удастся посетить и Японию, но это опасение не оправдалось.

Вопрос о возможности проезда чехословацких путешественников в 1963–1964 гг. через СССР от Владивостока до Бреста (после пребывания в Японии) был поставлен Академией наук Чехословакии в 1961 г. перед Государственным комитетом по культурным связям с зарубежными странами и Академией наук. В августе 1962 г. М. Зикмунд и И. Ганзелка приехали в Москву для обсуждения маршрута пробега, который был подготовлен Институтом географии АН СССР, и других деталей предстоящего путешествия. По их просьбе в маршрут были внесены некоторые изменения.

Организация пробега была возложена ЦК КПСС на Академию наук. Был создан Оргкомитет во главе с главным ученым секретарем АН СССР академиком . В его состав вошли представители многих министерств. На первом заседании Оргкомитет обсудил наиболее принципиальные вопросы и создал Оперативную группу для непосредственного осуществления пробега, руководство которой возложили на меня как заместителя . Моим помощником стал начальник Отдела научного сотрудничества с социалистическими странами . Основную работу, по согласованию со мной, выполняли именно он и подчиненные ему сотрудники.

В мае 1963 г. председатель ЧСАН академик Франтишек Шорм сообщил академику , что чехословацкие путешественники в ближайшее время заканчивают пребывание в Японии и готовятся к переезду в СССР — 77-ю страну, которую предстоит посетить. После поездки по Советскому Союзу их кругосветное путешествие закончится[45].

До приезда Зикмунда и Ганзелки в Находку оставались считанные недели. Для их встречи и сопровождения решено было направить заместителя начальника Отдела научного сотрудничества с социалистическими странами . И вот здесь возникла первая трудность. Чехословацкие путешественники запросили подробные карты местности по всему маршруту следования, и Герман Иванович должен был их привезти. Такие карты, естественно, имелись, но они были засекречены. Мне пришлось вести длительные и неприятные переговоры с Генеральным штабом Министерства обороны и Комитетом государственной безопасности. Наконец, карты оказались у меня в кабинете, но масштаб был мелкий и вручать их следовало только по квадратам, которые в ходе пробега должны были Рахманиновым заменяться. И вот тут произошел забавный эпизод. Ко мне зашел директор Института географии академик , с которым у меня были дружеские отношения. Увидев объемистый сверток географических карт, он попросил разрешения на них взглянуть. Посмотрел и рассмеялся. Сказал, что эти карты были подготовлены в его Институте, и три года тому назад свободно продавались в наших магазинах. Без сомнения, среди покупателей были и сотрудники зарубежных посольств. И вот теперь на них стоит гриф «Совершенно секретно». «Уму непостижимо», — закончил он.

Чехословацкая экспедиция прибыла из Японии в дальневосточный порт Находку 13 сентября на теплоходе «Г. Орджоникидзе». Мирослава Зикмунда и Иржи Ганзелку сопровождали доктор и механик. В их распоряжении были две автомашины «Татра» со специально оборудованными корпусами. Их торжественно встретили. После размещения в гостинице путешественники сразу поинтересовались географическими картами. Герман Иванович сообщил, что привез карты для служебного пользования, которые будут вручаться им по квадратам. Зикмунд и Ганзелка их посмотрели, улыбнулись и сказали, что во многих странах свободно продаются карты Советского Союза гораздо более крупного масштаба. Позднее, во время встречи в Москве, Рахманинов рассказал, что они предусмотрительно купили в Японии всего за 50 долларов США большой Атлас Советского Союза, изданный Генеральным штабом армии Великобритании. Он содержал крупные и подробные карты всех областей, краев и республик, на которых были нанесены не только города, населенные пункты, предприятия, дороги, реки и озера, но и все стратегические объекты.

На пресс-конференции во Владивостоке Зикмунд и Ганзелка заявили, что целью их путешествия по Советскому Союзу является сбор материалов для всестороннего освещения в книгах, репортажах, кинофильмах жизни советского народа и успехов социалистического строительства на основе личных наблюдений и впечатлений. Поэтому в каждой республике, крае или области они хотели бы увидеть самое характерное и неповторимое, чтобы лучше понять жизнь нашей страны, составить более полное представление о духовном мире, чаяниях и надеждах советских людей[46].

В течение первого месяца Зикмунд и Ганзелка знакомились с Владивостоком и Приморским краем. Здесь они посетили Находкинский и Владивостокский торговые и рыбные порты, многие предприятия, научные учреждения. Путешественники с интересом познакомились с многочисленными достопримечательностями края. Их везде встречали радушно, задавали массу вопросов, интересовались их впечатлениями об увиденном и услышанном. Комментарии Зикмунда и Ганзелки, как правило, были весьма доброжелательными, но в ряде случаев не лишенными критических замечаний. Особенно их удивляло плохое состояние наших дорог, которое затрудняло движение, удорожало перевозку грузов, приводило к быстрому выходу из строя автомобилей, тракторов и другой движущейся техники. Все это наносило большой экономический ущерб. Они также обратили внимание на очень большое количество плакатов, транспарантов и щитов с различными лозунгами
и призывами. По их наблюдениям, на них никто не реагировал, а стоили они дорого. В Чехословакии, отметили путешественники, от такой пропаганды давно отказались, поняв ее неэффективность. Следовало бы и в СССР сделать соответствующие выводы.

Во время поездки по Приморскому краю возникло два нежелательных обстоятельства. Однажды путешественники обратили внимание, что они едут по пустому от машин шоссе. Оказалось, что следовавшие впереди гаишники загоняли все автомашины на обочины или в отходящие от основной трассы дороги. По этому поводу они заявили протест, и больше подобное не повторялось. Правда, и в дальнейшем сотрудники ГАИ старались обеспечивать их безопасность, но не такими откровенными методами.

Второе недоразумение произошло в придорожной столовой. Зикмунд и Ганзелка заранее выразили желание пообедать в одной из таких столовых, назвали примерное время. Когда вошли в столовую, она оказалась пустой. Путешественники удивились, но им объяснили, что обеденное время уже закончилось. Во время обеда в столовую никто не зашел. Заподозрив обман, Ганзелка пошел проверить дверь. Как он и предполагал, она оказалась запертой. Это их возмутило. В этом действии они усмотрели стремление помешать их возможным контактам с советскими людьми. В дальнейшем, обедая или ужиная в таких столовых, кто-то из них обязательно проверял, не заперты ли двери. Они все время подчеркивали, что хотели бы иметь больше времени и возможностей для общения с простыми рабочими, колхозниками, служащими.

Из Приморского края путешественники 13 октября переехали в соседний Хабаровский край. Их больше всего интересовали проблемы реки Амур (борьба с наводнениями, использование гидроэнергетических ресурсов), а также развитие лесообрабатывающей промышленности. Через три дня вылетели на Камчатку. Здесь они познакомились с работой Института вулканологии АН СССР, расположенного у подножия величайшего в Евразии действующего вулкана — Ключевской Сопки. Из Петропавловска-Камчатского гости на вертолете вылетели в долину гейзеров, которая, по их словам, произвела на них исключительно сильное впечатление.

После Хабаровского края Зикмунд и Ганзелка проехали Амурскую и Читинскую области, Бурятскую АССР и в декабре прибыли в Иркутскую область, где оставили свои машины и на четыре месяца вылетели на отдых в Чехословакию. В Иркутск они вернулись в начале апреля и через три дня вылетели в Якутскую АССР. После возвращения в Иркутскую область уже на своих «Татрах» они выехали в Красноярский край, а затем в Тувинскую автономную область, Кемеровскую и Новосибирскую области, Алтайский край и республики Средней Азии. Путешественники везде делали заявления на пресс-конференциях, отвечали на многочисленные вопросы корреспондентов, выступали по телевидению. Иногда писали небольшие статьи для местных газет.

Описание их пребывания в каждой области и республике заняло бы слишком много места, хотя я и располагаю такими материалами. Пожалуй, остановлюсь только на одном из их высказываний. Речь пойдет снова о наших дорогах, но на этот раз не в общих словах.

Ганзелка и Зикмунд имели инженерное и экономическое образование, умели хорошо анализировать, делать расчеты. В Алтайском крае их повезли в один из лучших и богатых колхозов. В 20-х гг. это была одна из первых коммун, возникших на Алтае, преобразованная затем в колхоз. Он был расположен километрах в 30 от районного центра. К колхозу вела грунтовая дорога, состояние которой оставляло желать много лучшего. Колхоз произвел на чехословацких путешественников впечатление добротными домами и хозяйственными постройками, наличием разнообразной сельскохозяйственной техники и очень большим гаражом, в котором стояли трактора, другие машины и около двадцати грузовых автомобилей и самосвалов. Они очень удивились — почему в таком среднем по размерам колхозе столько автомобилей? Оказалось, что в зимний период проехать в районный центр невозможно. Следовательно, всю сельскохозяйственную продукцию необходимо вывезти в ограниченные сроки до дождей и снегопада. Одновременно требовалось завезти все необходимое для обеспечения жизнедеятельности колхоза и колхозников в зимнее время. Для этих целей и требуется такой парк автомашин. Ответ удивил чехословацких путешественников. Они сели за расчеты и довольно быстро определили сумму, необходимую на прокладку асфальтированной дороги до районного центра и затраты на автотранспорт, включая ремонт, запчасти, горючее, зарплату водителей и механиков. Оказалось, что за 40 лет существования колхоза асфальтовая дорога могла полностью окупиться 10–15 раз. С их выводом нельзя было не согласиться, но, боюсь, асфальтовую дорогу там так и не построили. Рад был бы ошибиться.

Чехословацкое посольство в Москве обратилось к Никите Сергеевичу Хрущеву с просьбой принять в и Иржи Ганзелку после возвращения его из отпуска. Принципиальное согласие было получено, о чем путешественники были поставлены в известность. Это сообщение они встретили с энтузиазмом и решили несколько изменить свой маршрут, раньше прибыть в Москву и до встречи с познакомиться со столицей. Ехать из Узбекской ССР до Москвы на «Татрах» было слишком долго, и они обратились с просьбой помочь им доехать поездом вместе с машинами до Челябинска, а оттуда уже на автомашинах прибыть в Москву. Казалось, что эта просьба вполне выполнима, но возникло препятствие: в Ташкенте отказались прицепить товарный вагон с автомашинами к пассажирскому поезду, сказали, чтобы отправляли их товарным поездом, а следовательно, малой скоростью, что путешественников никак не устраивало. Они снова обратились за помощью в нашу оперативную группу. безуспешно попытался решить этот вопрос с аппаратом Министерства путей сообщения. Пришлось обратиться к министру. В это время я заменял академика на время его командировки, сидел в его кабинете. В моем распоряжении была «вертушка». Бещеву, представился и изложил существо вопроса. Ожидал, что упоминание о предстоящей встрече путешественников с Никитой Сергеевичем произведет должное впечатление. Однако вначале разговор не получился. Министр сказал, что к пассажирским поездам товарные вагоны не прицепляют. Исключения допустить он не может. Я еще раз повторил, что речь идет о встрече с Хрущевым. «Ничего страшного не произойдет, если они опоздают», — ответил . Я растерялся, такая реакция министра была мне непонятна. Ничего не оставалось делать, как заявить, что я сейчас же передам содержание разговора в секретариат Хрущева в Кремле. Не исключаю, что о нем сообщат и Никите Сергеевичу. Эффект оказался неожиданным: Борис Павлович изменил тон, сказал, что, пожалуй, чехословацкие путешественники правы и соответствующее разрешение он даст. Позднее мне стало понятно, что уже знал о предстоящем снятии Хрущева, а поэтому так со мной и разговаривал, но, поняв, что сказал лишнее, решил исправить ошибку.