Мой ХХ век. Воспоминания (стр. 4 )

В феврале 1944 г. в Москву приехала моя жена и поступила на четвертый курс физического факультета МГУ. Мне предоставили в общежитии маленькую полутемную комнатушку (окно выходило под арку) с сырыми стенами. Долго жить в таких условиях было невозможно. С большим трудом добился переселения в другую комнату.

Учиться у Крымского моста и жить на Лиственничной аллее в Тимирязевской академии было непросто. Добираться до факультета приходилось поездом от станции «Петровско-Разумовская» до Ленинградского вокзала, а далее на метро. Дорога тогда не была электрифицирована, поезда ходили нечасто. Можно было ездить на трамвае, но это оказалось еще сложнее. Мне все же пришлось пользоваться вторым путем. Как инвалид Отечественной войны я питался (завтракал, обедал, а иногда и ужинал) в столовой для инвалидов, находившейся на Неглинной улице около Трубной площади. Туда ходил прямой трамвай от Тимирязевской академии. Столовая открывалась в восемь утра. В это время следовало находиться уже около нее и попасть в первую «рассадку», иначе не успевал к девяти на факультет. Приходилось вставать в шесть утра, в семь быть на остановке трамвая. Решить иначе проблему питания я не мог: в столовой для инвалидов была очень большая дотация на продукты, кормили сытно и вкусно (во всяком случае, тогда так казалось). Была и другая проблема: получаемых мною и женой стипендий и моей инвалидной пенсии на жизнь явно не хватало.

Финансовый выход был найден все в той же инвалидной столовой, вернее, в ее буфете, где по хлебной карточке можно было купить белый батон из муки высшего сорта. Такие батоны в обычных магазинах по карточкам не продавались, а следовательно, представляли из себя дефицит. Этим инвалиды и пользовались. Один раз в неделю я покупал белый батон, заворачивал наполовину в газету и шел по направлению к Центральному рынку. Через несколько минут находился покупатель. В этот день в моем распоряжении оставалось только 300 граммов хлеба (в два раза больше блокадной нормы). Это была вынужденная «спекуляция», которой я тогда стыдился. Сейчас думаю, что напрасно.

Жизнь в общежитии была связана с определенными трудностями. До войны в нем жили студенты Тимирязевской академии. В 1943 г. общежитие временно передали МГУ, а у академии остались еще три корпуса. О них академия заботилась. Когда не хватало топлива или электроэнергии, то тепло и свет отключались именно в нашем корпусе, а не в «родных» для академии. Подчас приходилось рано ложиться спать, а ночью, когда загорался свет, вставать и готовиться к занятиям, прежде всего по английскому языку. Несмотря на все упомянутые невзгоды, я успевал в учебе, вел большую общественную работу, ходил с женой в Большой театр, в Художественный, в Консерваторию.

Среди студентов, входивших в нашу группу по английскому языку, я особенно дружил с Юрой Павловым, Колей Макеевым и Алешей Кузьмин-Тарасовым. Алексей был привлекательным парнем (и не только внешне) с явными задатками артиста: обладал прекрасной мимикой, умело парадировал известных артистов, хорошо рисовал. Такие способности не были случайными – его матерью была широко известная актриса Алла Константиновна Тарасова, звезда МХАТ’а. Жили они в переулке рядом с Пушкинской площадью. Алексей меня часто приглашал домой, и здесь я познакомился и затем неоднократно встречался с Аллой Константиновной, которая произвела на меня большое впечатление своей красотой, легкостью и простотой в обращении, доброжелательностью. Она располагала к себе и уже во время первой встречи моя скованность незаметно исчезла.

Марианна и я неоднократно любовались игрой Тарасовой в различных пьесах во МХАТ’е. Захотели посмотреть ее в «Анне Карениной». Билеты на этот спектакль купить было не просто, и я обратился с соответствующей просьбой к Алексею. Изъявил желание пойти на спектакль и Николай Макеев вместе с женой Марусей. Алексей сказал, что Алла Константиновна сама возьмет нам билеты, и в день спектакля назначила встречу около касс театра. Мы с Николаем пришли в указанное время. Вскоре к нам вышла Алла Константиновна, приветливо поздоровалась и прошла в помещение касс. Через несколько минут она вручила нам четыре билета. Мы ее сердечно поблагодарили, а Алла Константиновна шутливо сказала: «Буду играть специально для вас». Кокетливо улыбнувшись, ушла в театр.

Спектакль произвел на нас очень большое впечатление. Анна Каренина была замечательна. Мы сидели в середине первого ряда балкона, места были очень хорошие. Алла Константиновна знала, где мы сидим и в один момент нам даже показалось, что она смотрит на нас. По-видимому, этого нам просто очень хотелось – ведь многие люди порою принимают желаемое за действительное.

Говорят, что студенческие годы одни из лучших в жизни молодежи. Вполне разделяю это мнение, но для меня и моей жены эти годы одновременно были и годами борьбы за выживание. Мы выстояли и, вероятно, закалились, что дало силы для последующей жизни, для преодоления немалых препятствий, с которыми пришлось нам сталкиваться в дальнейшем.

Летом 1944 г. я успешно закончил первый курс. На экзаменах почти по всем предметам получил «пятерки». Как инвалид Великой Отечественной войны был освобожден от трудовых летних работ и стал собираться к отъезду в Казань к родителям. В это время уже начался прием студентов на второй курс нашего факультета. Абитуриентов было более чем достаточно. В большинстве это были только что демобилизовавшиеся фронтовики. У многих грудь украшали боевые ордена. Было не совсем ясно, как мы разместимся теперь в нашем небольшом здании. Этот вопрос был разрешен в октябре 1944 г.: 14 октября 1944 г. было подписано Постановление СНК «О преобразовании факультета международных отношений Московского государственного университета им. в Институт международных отношений» и новому институту был предоставлен дом на ул. Павлика Морозова. Это было административное здание, построенное для Гидрометеослужбы страны. Внутренняя отделка еще не была полностью закончена и продолжалась после размещения в нем Института. Декан факультета был назначен первым директором МГИМО. Здесь наш курс уже несколько поредевший проучился один год.

В апреле 1945 г. мы все жили ожиданием окончания войны. В начале мая наши войска уже взяли Берлин, каждый день ждали сообщения о полной победе. Восьмого мая во второй половине дня пронесся слух, что подписано соглашение о капитуляции Германии и через несколько часов будет передано официальное сообщение. Наступил вечер, а его все не было. Большинство студентов в общежитии не ложилось спать. В два часа ночи прозвучало историческое сообщение, которое прочитал Левитан. По комнатам прокатилось громкое, многократное «ура». Все высыпали в коридор, несколько однокурсников обратились ко мне с предложением открыть импровизированный митинг. Подъем был исключительный, выступления эмоциональные. После митинга начались танцы. На наш этаж спустились студентки МГУ. Веселье продолжалось до рассвета. Утром общежитие опустело. Студенты уехали в центр Москвы, где начался стихийный общенародный праздник. Все москвичи вышли на улицы. Было всеобщее ликование. День выдался теплый, солнечный. Пели песни, танцевали. Многих офицеров качали.

Марианна и я пошли к ее тете Вере Дмитриевне Зверевой. Она — врач-психиатр, ученица и сотрудник известного профессора психиатра Е. Краснушкина — жила вместе со своими дочерьми, четырнадцатилетней Таней и восьмилетней Наташей, в небольшой комнате коммунальной квартиры на Б. Молчановке, возле Арбата. Вера Дмитриевна была необыкновенно умным, добрым, отзывчивым человеком. В трудные годы жизни и учебы в Москве во время войны мы всегда находили у нее приют, обед, добрый совет и поддержку. И было естественно, что в этот великий день мы пришли к ней — вместе разделить радость победы, выпить бутылку вина. Вечером пошли на Красную площадь, смотрели грандиозный салют. Площадь была забита народом. После окончания салюта с трудом оттуда выбрались и пешком с толпой шли до Ленинградского вокзала. День этот остался в памяти навсегда.

Накануне празднования 50-летия Великой Победы, вспоминая прожитое, написал стихотворение:

Фронтовики встречают День Победы:

Объятья, поцелуи и слеза…

Они давно седые деды,

Но искрятся по-прежнему глаза.

Цветут улыбки сквозь морщины,

Десятилетий груз долой…

Прямыми снова стали спины —

В душе ведь каждый молодой!

Однополчане вместе в День Победы,

Погибшие в их памяти живы…

Не позабыты отступленья беды,

Плач матерей и стон земли!

Был кто-то ранен в первый час войны,

Когда вблизи взорвалась мина,

И в этом нет его вины.

Другой дошел без меток до Берлина.

У каждого своя — его лишь доля,

Награды разные, неравные дела…

К победе Родины вела их воля,

И одного пусть роль мала…

Не в этом суть — Победа неделима —

Одна на всех и навсегда.

В мае-июне 1945 г. я сдавал экзамены за второй курс, а жена в это время успешно защитила дипломную работу, результаты которой были опубликованы в престижном академическом журнале, и сдала государственные экзамены. Закончив с красным дипломом физический факультет МГУ, она получила рекомендацию в аспирантуру. Лето 1945 г. мы провели у моих родителей в Казани, Марианна готовилась к вступительным экзаменам в аспирантуру, осенью успешно их сдала и стала аспиранткой.

Новый учебный год (для нашего курса уже третий) Институт начал в новом большом здании у Крымского моста, куда был переведен летом 1945 г. Во время войны его занимало Министерство обороны. До революции в этом здании находилось известное учебное заведение России – Императорский лицей (в тогдашнем обиходе – Катковский лицей). Здесь мы проучились три года. В этот период Институт возглавлял профессор Георгий Павлович Францов – очень даровитый и яркий ученый, при этом острослов, и всегда доступный для студентов. Мы его ласково называли «папа Юра».

В 1946 г. в нашей семье произошло важное радостное событие: 22 февраля родился наш первый сын — Андрей. Несколько месяцев после его рождения жена прожила у своей матери[6] во Владимире, а лето — в Казани у моих родителей. Осенью мы уже втроем вернулись в общежитие. У жены кончился декретный отпуск.

Учиться и жить в общежитии с ребенком стало еще сложней, но мы опять нашли поддержку у наших родных. Сначала к нам приехала сестра жены Елена — студентка Московского архитектурного института, которая провела часть своих каникул, ухаживая за племянником, а затем приехала моя мать. Когда Андрюше исполнилось 8 месяцев, мои родители взяли его к себе в Казань и дали, таким образом, нам возможность нормально продолжать учебу. Андрюша прожил у моих родителей 3 года. Естественно, что Марианна использовала любую возможность для поездки в Казань. Лето мы проводили там вместе.

Осенью 1946 г. всех студентов-международников перевели из общежития в Тимирязевской академии в общежитие, полученное институтом на Пушкинской площади (оно находилось сзади здания газеты «Известия»). Мне как семейному студенту предоставили отдельную маленькую комнатку. Жить стало много легче, не нужно было тратить уйму времени на дорогу от общежития до места учебы. Жизнь в центре города открывала и другие дополнительные возможности. Мы стали чаще ходить в театры и на концерты. Ко мне начали заходить однокурсники: Юрий Павлов, Юрий Островитянов, Алексей Попов, Николай Макеев, Борис Давыдов, Валентин Воробьев и другие. Встречался с однокурсниками я и в их домашних условиях. Все это способствовало укреплению нашей дружбы. Два или три раза моя мать привозила к нам ненадолго подраставшего Андрюшу.

Память хранит многое, связанное с учебой в институте. С большой благодарностью вспоминаю многих преподавателей: академиков , , члена-корреспондента АН СССР , профессора , доцентов и . Учиться у них было интересно. Описать все не берусь и расскажу только о трех эпизодах.

В середине первого семестра на четвертом курсе (1946/47 учебный год) меня неожиданно избрали секретарем бюро ВЛКСМ. В это время курс русской литературы XIX века нам читал доцент Белкин. Его лекции слушал с удовольствием, хотя в Казанском университете этот курс уже проходил и сдал с оценкой «отлично». На одной из лекций кто-то из студентов задал Белкину вопрос о недавно вышедшей книге одного достаточно известного советского писателя. Ответ у него получился двусмысленный: «Я не читаю советской литературы», — сказал он. Вот этот факт был обыгран в очередном номере стенной газеты комсомольской организации курса, вышедшей через день или два после моего избрания секретарем. О подготовке такой статьи я не знал. Получилась она хлесткой, с политической подкладкой. Доцент Белкин, естественно, не мог не отреагировать. Во время очередной лекции он сказал, что его неправильно поняли. Отвечая на вопрос студента, он сказал, что не читает лекций по советской литературе. В перерыве Белкин подошел ко мне как к секретарю комсомольской организации и попросил снять стенгазету. Я ответил, что сделать этого не могу без согласия редколлегии. Ребята заартачились, и стенгазета провисела еще несколько дней…

Перед экзаменом по этому курсу лектор проводил консультацию. Я задал два или три вопроса и по ответам почувствовал в его тоне неприязнь. Возможно, такое только показалось, но моя последующая реакция была чисто мальчишеской. Предмет я знал хорошо и на экзамене решил «покрасоваться». Как обычно, в начале экзамена в аудиторию заходят четыре-пять студентов, а затем в порядке очереди сдают все остальные. Так было и на этот раз. Нас вошло четверо. Трое взяли билеты, назвали номера и сели готовиться. Тогда и я взял билет и, не открывая его, демонстративно спросил: «Вы разрешите отвечать без подготовки?» Прочитал на лицах доцента Белкина и начальника нашего курса полковника Сергея Михайловича Кузнецова некое недоумение. Ответ был положительным. Только после этого я открыл билет, назвал номер, сел и без промедления начал отвечать на первый вопрос, а затем и на второй. У меня был большой опыт лектора-международника, это помогало на экзаменах выигрышно подавать материал, которым владел. Экзаменатор меня внимательно выслушал и сказал: «За содержание могу вам поставить четверку, а за форму изложения все пять. Если хотите получить “отлично”, то буду задавать вопросы, но независимо от качества ответов четверка гарантирована». Мне оставалось только согласиться. Началась словесная дуэль: вопрос — ответ, вопрос — ответ и т. д. Первым не выдержал Сергей Михайлович и передал Белкину записку (догадываюсь, там было написано: «Сколько можно?»). Дуэль продолжалась, последовала вторая записка, и тогда Белкин сказал: «Вот последний вопрос: расскажите о “западниках” и “славянофилах”, их основных представителях и концепциях». Такая тема достойна докторской диссертации. Вопрос меня обескуражил, я начал отвечать, продержался минуты три-четыре и «поплыл». Тогда Белкин с ехидцей сказал: «Теперь я убедился, что вы заслуживаете отличной оценки», — и поставил мне пятерку. Вышел из аудитории, окружили товарищи. Меня экзаменовали почти час, и те, кто был в коридоре, не могли понять, что происходит. Рассказал все ребятам. Они засмеялись, а я почувствовал себя как-то неловко.

Второй случай связан со спецкурсом «Экономическая география Соединенных Штатов Америки». Его читал на пятом курсе член-корреспондент АН СССР . Лекции были очень интересные, насыщенные богатым фактическим материалом. Подошли экзамены, и вот снова консультация. Закончив ее, Николай Николаевич ушел, а нас по каким-то организационным вопросам задержал староста курса Ваня Пахомов. Прошло минут пять и вдруг, слегка задыхаясь, вошел (аудитория была на четвертом этаже). Мы удивились, а он сказал, что забыл нам посоветовать разделиться на группы человек по пять, распределить вопросы, написать ответы, затем обменяться ими и выучить. После такого совета стало ясно, что экзамен будет сдать легко — лектор просто «душка». Получилось, однако, совсем не так. Первыми экзамен сдавала самая академически сильная на курсе группа. Половина студентов получили тройки. Произошло то, чего невозможно было представить. Оказалось, что Николай Николаевич экзаменовал студентов, ставя их спиной к карте. Вопросы были примерно такие: «Назовите, по каким штатам протекает река Миссисипи и какое экономическое значение она имеет?» или «Какой промышленный комплекс расположен в ста километрах к югу от Детройта?»

Мне до экзамена оставалось два дня. Все это время в общежитии мы по очереди становились спиной к большой карте США и отвечали на различные каверзные вопросы, которые уже знали или предполагали. В нашей группе экзамен прошел успешно.

Наступил 1948 г. — год окончания института. После зимней экзаменационной сессии занятия уже не продолжались: нам были предоставлены четыре месяца для завершения дипломных работ и подготовки к государственным экзаменам. Дипломную работу «Политика президента США Теодора Рузвельта в период заключения Портсмутского договора между Россией и Японией», выполненную под руководством доцента , я успешно защитил в середине мая. Оставалось сдать государственные экзамены. В июне решался и жизненно важный вопрос — распределение на работу. К первому выпуску Института международных отношений был повышенный интерес не только в МИД СССР, но и в ТАСС, Радиокомитете, ЦК ВКП(б) и в ряде других учреждений. Со мной были предварительные беседы в Международном отделе и Отделе пропаганды ЦК ВКП(б).

Председателем комиссии по распределению был ректор МГИМО профессор . В состав комиссии входили начальник Управления кадров МИД СССР и другие лица. Когда вызвали меня, задал единственный вопрос: «Какая национальность у отца вашей жены?» Я ответил: «В паспорте значилось, что он русский». «На самом деле он поляк», — произнес . Обращаясь к Юрию Павловичу, он спросил: «Какое предлагается распределение?» Ректор ответил, что на поступила заявка из Международного отдела ЦК ВКП(б). выдержал паузу и с некоторой иронией произнес: «Если он им нужен, то пусть берут». Этот разговор мне, естественно, не понравился. Возникло неприятное предчувствие.

Вскоре нам в торжественной обстановке вручили дипломы. В конце июня состоялся большой прием в честь первого выпуска института. Его организовало Министерство иностранных дел в своем особняке на ул. А. Толстого. Женатые выпускники были приглашены вместе с супругами. Было весело, произносили тосты, шутили, вспоминали годы учебы, долго не расходились.

Впереди были два месяца отпуска, но до отъезда к родителям в Казань мне необходимо было выяснить в Международном отделе, когда я должен приступить к работе. Позвонил сотруднику отдела, который оформлял мои документы. Определенного ответа не получил — он попросил позвонить снова через несколько дней. Так продолжалось до середины июля. Последний разговор был обескураживающим — мне сообщили, что моя кандидатура не прошла и следует обратиться в институт за новым назначением. Причина такого решения была понятна, а его несправедливость очевидна — меня считали одним из наиболее перспективных выпускников.

Разговор с был коротким, нового назначения для меня не было. Это был дополнительный тяжелый удар. Я попросил дать рекомендацию в аспирантуру Института экономики АН СССР и выдать на руки характеристику. Моя просьба была выполнена. Однако возникла другая проблема: в аспирантуре я смог бы учиться только в том случае, если будет предоставлена семейная комната в аспирантском общежитии. Жена осенью этого же года заканчивала аспирантуру на физическом факультете МГУ. Ее распределение на работу было связано с моим. Это резко осложняло ситуацию, повышало мою ответственность за судьбу нашей семьи.

В Казани я хорошо знал . Он был секретарем объединенной партийной организации всех научных учреждений Академии наук СССР, эвакуированных в Казань из Москвы и Ленинграда. Многие институты Академии размещались в здании Казанского университета. Здесь я как секретарь комсомольской организации университета и познакомился с . Он произвел на меня впечатление волевого человека с очень внушительной внешностью. Мне было известно, что в Борисов весьма авторитетен. В Москве я несколько раз с ним встречался и знал, что он теперь возглавляет Управление кадров АН СССР.

Я решил встретиться с и попросить, в случае поступления в аспирантуру, оказать помощь в предоставлении мне с женой и сыном комнаты в аспирантском общежитии. Павел Арефьевич встретил меня очень приветливо, поздравил с окончанием института, расспросил о всех делах. Я изложил ему мою просьбу. Он тут же позвонил начальнику Отдела аспирантуры и произнес: «Мы в долгу перед Казанью. У меня сейчас представитель . Он поступает в аспирантуру Института экономики, и ему нужна будет семейная комната в общежитии. Прошу помочь». Каратаев пообещал это сделать. Разговор с Павлом Арефьевичем продолжался. Он немного задумался, а затем сказал: «Володя, а что ты будешь делать после окончания аспирантуры? Получить в Москве работу с предоставлением комнаты или квартиры практически невозможно. У меня есть предложение: поступай в аспирантуру без отрыва от работы, а я возьму тебя в Управление кадров на вакантную должность инспектора-консультанта. Пройдет года три, и ты как сотрудник Президиума АН СССР, тем более инвалид Отечественной войны, получишь комнату, а до этого будешь жить в общежитии».

Такое предложение явилось для меня полной неожиданностью. Я поблагодарил Павла Арефьевича, сказал, что очень ценю его внимание и сделанное предложение, но мне необходимо посоветоваться с женой. Он отнесся к этому с пониманием. На следующий день я снова встретился с Борисовым и принял его предложение. К работе в Управлении кадров приступил 2 августа. Мое назначение имело решающее значение и для жены — после окончания аспирантуры ее оставили работать на физическом факультете МГУ. оказал определяющее влияние на нашу дальнейшую жизнь, и я с благодарностью его вспоминаю.

Глава вторая

В АППАРАТЕ ПРЕЗИДИУМА

АКАДЕМИИ НАУК СССР

Работа в Управлении кадров

Первый рабочий день в Управлении кадров Президиума АН СССР показался мне очень длинным. Начинался он, как и в министерствах, в 10.30 утра, а заканчивался по усмотрению начальства, когда оно разрешало расходиться по домам.

рассказал мне достаточно подробно о задачах Управления кадров, его роли в Академии наук СССР. Мне было поручено заниматься кадрами Отделения истории и философии и Отделения литературы и языка. На Управление была возложена задача подготовки для рассмотрения на заседаниях Президиума АН СССР всех кадровых вопросов. Дело для меня было совершенно новым, многое довольно длительное время оставалось неясным. Однако хорошая политическая подготовка, полученная в Институте международных отношений, а также опыт комсомольской и партийной работы существенно облегчали задачу освоения специальности кадровика.

Август месяц в Президиуме АН СССР и в академических институтах был отпускным. Срочных дел не было. И так бы продолжалось до сентября, если бы в конце июля не состоялась сессия ВАСХНИЛ, на которой академик сделал печально известный доклад «О положении в биологической науке», где особенно резкой критике было подвергнуто Отделение биологических наук АН СССР. Речь шла о принижении в Отделении значения мичуринского учения о наследственности и, в противовес ему, поддержке и развитии «архиреакционного» учения Менделя, Вейсмана и Моргана. Разгрому подверглись работы академика , члена-корреспондента АН СССР , , и других ученых. В этих условиях Академия наук СССР не могла оставаться в стороне, и 24–26 августа 1948 г. состоялось расширенное заседание Президиума АН СССР, рассмотревшее вопрос «О состоянии и задачах биологической науки в институтах и учреждениях Академии наук СССР».

На этом заседании я впервые увидел президента Академии наук академика , многих членов Президиума АН СССР и других выдающихся ученых. Председательствовал на заседании . Я всматривался в его лицо — оно было напряженным и грустным. Очевидно, что ему было и очень горько, и очень трудно. Мне невольно вспомнилась судьба его брата — Николая Ивановича — крупнейшего в мире генетика, безвинно репрессированного в тридцатые годы и погибшего в заключении во время войны. Все это произошло не без «помощи» Лысенко.

Вступительное слово Сергея Ивановича было кратким и весьма сдержанным. Он признал допущенные Академией наук и им лично ошибки. Иначе он, как президент, в тех политических условиях поступить не мог. Однако в его выступлении был известный подтекст. Он начал не с восхваления . Прежде всего Вавилов подчеркнул, что наука нашей Родины . Назвал имена Павлова, Мечникова, Тимирязева, Докучаева и других ученых, имевших мировую известность. Далее он подчеркнул, что учение о генах и их влиянии на наследственность имеет сторонников не только среди части советских биологов, оно «господствует за границей». Иными словами, то, что мы сегодня отрицаем, подвергаем остракизму, признано учеными всего мира и их усилиями продолжает развиваться. Во вступительном слове не было и намека на славословие академику Лысенко. Сергей Иванович лишь отметил, что «нужна мобилизация наших биологических сил на дальнейшее развитие учения Мичурина и его последователей, академика Лысенко и других»[7].

Основной доклад на заседании Президиума АН СССР сделал академик-секретарь Отделения биологических наук . Его я выслушал с большим вниманием. Это не была покаянная речь. Орбели держался и говорил очень достойно. Таким выступление мне запомнилось, и в этом я еще раз убедился, прочитав его в стенографическом отчете. Он начал с общей характеристики деятельности Отделения биологических наук и задач советских биологов в широком плане, исходя из потребностей страны в послевоенный период. В докладе содержалась оценка работы институтов Отделения. Весьма примечательно, что Орбели ни разу не упомянул сессию ВАСХНИЛ и доклад Лысенко. Признавая ошибки и недостатки в работе ряда ученых и институтов Отделения, он позволил себе дважды критически отозваться и о самом Лысенко. В частности, отметил, что «работы, относимые к формальной генетике, в значительной части были выполнены в стенах Института генетики под руководством Трофима Денисовича…» Отводя упрек в односторонней публикации в журналах Отделения статей формальных генетиков, Леон Абгарович сказал, что просьбы, обращенные к Лысенко написать самому статью, «в которой были бы освещены позиции мичуринского направления», оказались тщетными: «К сожалению, Трофим Денисович не дал статьи сам и не поручил кому-нибудь из своих сотрудников написать такую статью для журнала»[8].

Нужно было иметь большое гражданское мужество, чтобы выступить так, как это сделал . Его доклад был подвергнут критике и признан неудовлетворительным. Особенно резкими были выступления министра высшего образования и министра сельского хозяйства , а также лысенковского оруженосца . В заключительном слове Леон Абгарович частично признал критику, отметил, что его доклад был неудачным, и всю вину за недостатки и ошибки в работе Отделения биологических наук целиком принял на себя. Он попросил освободить его от обязанностей академика-секретаря Отделения.

Пишу об этом заседании довольно подробно по двум причинам: во-первых, я впервые присутствовал на таком важном и необычном заседании; во-вторых, мой родственник, доктор биологических наук , был учеником академика и заведовал в его институте сектором, считался перспективным генетиком. От него я узнал многое и о Лысенко, и о сессии ВАСХНИЛ, и об окружении Лысенко. Поэтому, присутствуя на заседании Президиума АН СССР, располагал информацией, позволявшей мне критически воспринимать происходящее.

Здесь, думаю, уместно было бы сказать несколько слов о судьбе . Перед сессией ВАСХНИЛ он опубликовал статью «Исследования советских биологов в области эволюционной теории за 30 лет», чем вызвал на себя огонь острой критики. Вскоре его уволили с работы, многие от него отвернулись, найти новую работу в Москве он не мог. Старший инспектор-консультант Управления кадров , занимавшийся Отделением биологических наук, предложил ему, по моей просьбе, занять должность заведующего сектором на Мурманской биологической станции. Выхода не было, и Михаил Михайлович согласился, хотя для него это означало полную научную переквалификацию. Он стал заниматься планктоном и рыбами. Через несколько лет достиг значительных научных результатов в этой новой для него области и был назначен директором Мурманской биологической станции.

Сессия ВАСХНИЛ, последовавшие за ней репрессивные меры против генетиков нанесли огромный ущерб советской биологической науке, привели к ее отставанию от мировых исследований и достижений в этой важной для человечества области.

В сентябре научная жизнь в отделениях Академии наук оживилась, и для меня настало время знакомиться с руководителями институтов, принимать участие в заседаниях бюро отделений, в различных научных мероприятиях. Отделение истории и философии возглавлял академик . Это был высокий, внушительного вида мужчина с густой седой шевелюрой. С ним я познакомился в приемной вице-президента АН СССР , занимавшегося общественными науками. После некоторого колебания подошел к Борису Дмитриевичу и представился. Он встретил меня приветливо. Все оказалось проще, чем мне думалось. Академик-секретарь Отделения литературы и языка академик жил в Ленинграде и в Москву приезжал, как правило, один раз в неделю. В один прекрасный день он сам поднялся в Управление кадров, нашел меня, и мы познакомились. Иван Иванович был очень обаятельный человек. Работать с ним было и просто, и очень приятно. Мы встречались почти каждую неделю, вопросы для обсуждения всегда находились.

В Академии наук научные сотрудники делились на младших и старших. Должность младшего научного сотрудника занимали лица и с высшим образованием, и уже имеющие ученую степень кандидата наук (различие было только в заработной плате). Старшими научными сотрудниками могли быть и кандидаты, и доктора наук при условии наличия ученого звания старшего научного сотрудника. В связи с этим присвоение этого звания приобретало особое значение. Звание старшего научного сотрудника присваивала ВАК, но для Академии было сделано исключение — такое право получил ее Президиум.

Президент Академии Вавилов считал, что звание старшего научного сотрудника может присваиваться ученому, который после защиты диссертации имеет заметные успехи в науке. Готовить дела о присвоении научных званий было поручено Управлению кадров. Имелся специальный аттестационный лист, в котором основным был вопрос о научных работах, опубликованных после защиты диссертации. Заполнять соответствующий пункт было сложно, и каждый инспектор-консультант Управления кадров приглашал соискателей и вместе с ними проводил эту работу. После этого формулировал позицию Управления кадров («присвоить», «отложить» или «отклонить»). Дальше каждый инспектор-консультант все дела докладывал члену Президиума АН СССР по кадрам академику , вице-президенту ( или ), академику-секретарю АН СССР академику и, наконец, самому президенту Академии. Процедура была излишне сложной, можно сказать громоздкой, но такой порядок я застал, начав работать в Управлении кадров. В этой процедуре были, конечно, и определенные плюсы: возможность знакомиться с научными работниками, с их трудами и планами. Но описываю все это для того, чтобы подойти к главному — к встречам с . Он не ограничивался цифровыми данными, а смотрел названия работ, и во многих случаях оказывалось, а это весьма примечательно, что они ему известны. Одни работы он хвалил, другие отвергал и не раз мне говорил: «Какая это научная работа? Это же пропагандистская статья, никакой науки в ней нет». Несколько раз я попадал в неловкое положение — не мог ответить на заданный президентом вопрос. В результате стал готовиться к каждому такому докладу, как к экзамену. Эрудиция Вавилова меня всегда поражала.

Забегая вперед почти на два года, расскажу любопытный эпизод, связанный с присвоением упоминавшегося звания одному сотруднику Института философии. Институт тогда возглавлял академик , который одновременно был членом Оргбюро ЦК ВКП(б). Он считал, что многие академические правила писаны не для него, и пользовался каждым удобным случаем, чтобы это продемонстрировать. Однажды ко мне в кабинет пришел его заместитель профессор и довольно взволнованно стал говорить, что он ко мне хорошо относится, но ничего не мог поделать с Александровым: «Он написал относительно вас резкое письмо ». Я не сразу понял, о чем идет речь. Оказалось, Александров решил, что Управление кадров в моем лице внесло предложение отклонить присвоение звания старшего научного сотрудника кандидату философских наук . Он воспринял это как личное оскорбление. И вот здесь я допустил непростительную ошибку, свидетельствовавшую о моей еще недостаточной опытности. Достав дело о присвоении звания, я показал Владимиру Федоровичу, что Управление кадров поддерживало присвоение звания Каверину, а слово «отклонить» написал лично Сергей Иванович Вавилов. Следовательно, все, что написано плохого в мой адрес, относится не ко мне, а к президенту Академии. Мой визитер побледнел, вскочил со стула и, прихрамывая, выбежал из кабинета, забыв трость, с которой пришел. Поняв его намерение перехватить письмо, стал звонить в секретариат, но он меня опередил. Через несколько минут Берестнев вернулся за тростью, извинялся, просил оставить все между нами.

Я не внял его просьбе и рассказал . Он меня долго ругал, сказал, что из-за моей несообразительности упущена возможность поставить на место. В тот же день он информировал об этом случае, с соответствующими комментариями, . По словам Павла Арефьевича, Сергей Иванович рассмеялся, что случалось с ним редко.

Интересный разговор по поводу должностей младшего и старшего научных сотрудников у меня произошел с . При докладе ему очередного кадрового вопроса высказал мнение, что следует ввести промежуточную должность — «научного сотрудника», на которую назначать младших научных сотрудников, ставших кандидатами наук. Вячеслав Петрович согласился с тем, что это было бы правильно, но такой вопрос сам Президиум АН СССР решить не может — перечень должностей утвержден правительством. Затем внимательно взглянул на меня и произнес: «Оказывается, в Управлении кадров есть думающие люди». С одной стороны, это был комплимент, а с другой — тем самым он выразил свое в целом негативное отношение к Управлению, которое не всегда поддерживало его предложения по расстановке кадров.

Заседания Президиума АН СССР в 1948–1950 гг. проводились в приемной президента. Президент и другие руководители Президиума сидели за большим красивым столом из карельской березы (он и поныне там стоит). Для участников заседания расставлялись стулья. Я регулярно присутствовал на этих заседаниях, помогавших ощущать пульс жизни Академии наук, дававших новую полезную информацию. , как правило, по основным обсуждавшимся вопросам делал заключения, вносил предложения. Делал это очень четко, доходчиво. Часто после его заключения суть доклада, которая была мне не совсем понятной, становилась ясной. Складывалось впечатление, и это на самом деле было так, что его эрудиция в различных областях науки безгранична. Мне вспоминается беседа с академиком , состоявшаяся много позже описываемых событий. Мы были в командировке в Венгрии, и во время одной из прогулок по Будапешту разговор случайно зашел о , о его энциклопедических знаниях. Исаак Израилевич рассказал мне следующее: «Как-то поздно вечером на моей даче в Мозжинке раздался стук в окно. Открыл дверь и с удивлением увидел Вавилова. Прежде всего он попросил извинения за столь поздний визит, а затем сказал, что должен подписать в печать очередной том Большой советской энциклопедии, но сомневается в правильности одной статьи по истории. Посмотрев статью, действительно обнаружил в ней ошибку. Тогда задал Сергею Ивановичу вопрос: неужели он читает все статьи? “Читаю все, — последовал ответ, — я ведь главный редактор”». Вавилов относился к выполнению своих многочисленных обязанностей.