Мой ХХ век. Воспоминания (стр. 8 )

— Биологию мы не едим, а хлеб кушаем. Пусть

биология Дубинину, а нам — хлеб. Если хлеб хочешь

иметь — слушай Лысенко. Я уже говорил, что сам

Лысенко много критиковал, в частности, за его

неправильное выступление в печати о посевах

на черноземных землях.

Реплика — Да, это у Лысенко тогда за волосы было

притянуто.

— Вы все умеете притягивать за волосы,

когда есть за что зацепиться. В этом нет ничего

плохого — только так и можно найти

рациональное зерно.

— Зверев не всегда понимает, что научное

оборудование быстро стареет и его необходимо

заменять.

— Хорошо, что вас Зверев не понимает, иначе бы

бюджета не было.

— Сейчас те, кто состоятельные, хотят жить шире

и квартиру получше обставить. Это понятно, но

если это будет развиваться, то как же быть,

когда мы придем к коммунизму? Тогда придется

иметь на одного работающего десять вытирающих

и убирающих. Это невозможно. Сейчас мы будем

платить дань частнособственническим инстинктам,

но при коммунизме должно быть все проще.

при осмотре проектов институтов Сибирского отделения обращает внимание, что в институтах планируются маленькие комнаты. Ему пояснили, что это связано с секретностью. В связи с этим он замечает:

«Часто ученый сидит в комнате один и в носу ковыряет. Оказывается, в этом и весь секрет состоит. Ведь при людях-то это делать неудобно. Клетушек не делайте, а делайте большие залы. Недавно я посетил конструкторское бюро . Там тоже ведутся секретные работы, но что интересно — конструктора сидят в большом зале, а в середине на возвышении находится сам , и ему все видно».

и говорят , что теоретическими вопросами нельзя заниматься в больших комнатах, где сидит много народа. их внимательно выслушивает и говорит: «Делайте, за нами будет последнее слово».

и в дальнейшем продолжал интересоваться ходом работ по созданию Сибирского отделения АН СССР, оказывал необходимую помощь. 10 октября 1959 г. он посетил строительство научного городка под Новосибирском, все внимательно осмотрел. В беседах с учеными и строителями Никита Сергеевич подчеркнул высокую полезность для нашей Родины создания крупного центра науки в Сибири.

В конце 1957 г. в Академии наук случилось происшествие, последствие которого неожиданно задело серьезно и меня, сказалось на моих жизненных планах. В этот период в стране уделялось огромное внимание космосу. Регулярно запускались новые спутники. Их вес непрерывно возрастал. Советский Союз в этой области явно опережал США. Все соответствующие работы и подготовка каждого очередного запуска были строго засекречены. К космическим делам имел отношение известный ученый академик , возглавлявший Отделение технических наук АН СССР. В интервью иностранным корреспондентам, касающемся советских космических исследований, он случайно назвал дату запуска очередного спутника. Эта информация сразу попала в западную прессу. Под ударом оказались не только сам , но и Президиум АН СССР. Вопрос был вынесен на рассмотрение Секретариата ЦК КПСС. Во время обсуждения член Политбюро, председатель Комитета партийного контроля спросил академика , кто в Академии занимает должность начальника иностранного отдела. Александр Васильевич ответил, что Степан Гаврилович Корнеев. На это отреагировал весьма жестко: «Следует удивляться, что при таком руководителе в Академии еще не произошло более тяжкое чрезвычайное происшествие». Вопрос этот был задан не случайно: Корнеев работал заместителем заведующего Международным отделом ВЦСПС в период, когда был его председателем. Очевидно, что в своей реплике он выразил личное неприязненное отношение к Корнееву.

После обсуждения на Секретариате ЦК КПСС в организации международных связей в Академии наук СССР произошли большие изменения: наряду с Иностранным отделом (и частично из его сотрудников) было создано Управление научных связей с социалистическими странами, которое по моей рекомендации возглавил кандидат исторических наук . Одновременно была учреждена специальная должность заместителя главного ученого секретаря Президиума АН СССР по международным связям с большими полномочиями. На эту должность был назначен член-корреспондент АН СССР Михаил Иванович Агошков. Казалось, все меры приняты и этим можно ограничиться, но Отдел науки ЦК КПСС, который тогда возглавлял член-корреспондент АН СССР , был другого мнения. Шверника о деловых качествах Корнеева было воспринято в Отделе как прямое указание о его освобождении от занимаемой должности.

К описанному происшествию Степан Гаврилович никакого отношения не имел и за проступок не мог нести ответственность. Президент Несмеянов и главный ученый секретарь его работой были удовлетворены. Они считали, что следует ограничиться уже принятыми мерами, но нажим со стороны Отдела науки продолжался. В тот период в очередной раз заболел, и я исполнял его обязанности. Поручения подобрать возможного кандидата на должность начальника Иностранного отдела я не получал. Неожиданно меня пригласил член-корреспондент АН СССР , который замещал академика во время его зарубежной командировки, и сообщил, что есть мнение о назначении меня начальником Иностранного отдела. При этом Корнеев будет переведен на должность заместителя. От этого предложения я сразу же отказался, сказал, что у меня совсем другие планы — собираюсь переходить на научную работу. В тот же день я был принят академиком и рассказал о сделанном мне предложении. Он был удивлен, тут же позвонил и стал возражать. Сказал, что нельзя укреплять Иностранный отдел за счет ослабления руководства Управления кадров. Получается «Тришкин кафтан», подчеркнул он. К моему удивлению, с ним не согласился.

На другой день по моей просьбе меня принял первый заместитель заведующего Отделом науки ЦК КПСС доктор технических наук . К нему я приехал не с пустыми руками: принес пять дел возможных кандидатов на должность начальника Иностранного отдела. Однако он даже не стал смотреть эти дела, мои доводы отклонил, сказал, что в любом случае меня на научную работу из Президиума АН СССР не отпустят, а Иностранный отдел должен возглавлять человек, хорошо знающий кадры Академии наук. «К тому же Вы имеете специальную подготовку», - добавил он.

Мне было известно, что между и существуют дружеские отношения. Я решил, что Косиков может повлиять на Глаголева, и позвонил ему домой. Сергей Иванович выслушал меня без большого удивления. Сказал, что ему, будучи больным, трудно вмешиваться и, возможно, мне пора перейти на самостоятельную работу, тем более что я закончил международный институт. Новая работа должна отвечать моим интересам. Стало очевидным, что все делалось с ведома Косикова и, скорее всего, по его инициативе: это был удачный случай от меня освободиться.

По указанию было написано письмо в ЦК КПСС с просьбой утвердить меня в должности начальника Иностранного отдела Президиума АН СССР. Состоялось соответствующее решение, и я, как коммунист, обязан был подчиниться. О работе в Институте экономики АН СССР пришлось забыть.

Президиум АН СССР 31 января 1958 г. назначил меня начальником Иностранного отдела. В этот момент осуществлялась подготовка первых выборов в Сибирское отделение АН СССР, которыми я занимался, замещая больного Косикова.

Выборы в Сибирское отделение были четырехступенчатыми: выдвижение кандидатов происходило или на ученых советах, или это делали академики, затем проводилось тайное голосование на Президиуме Сибирского отделения. Избранные им кандидаты рассматривались соответствующими отделениями Академии наук СССР, и, наконец, происходило избрание на Общем собрании Академии. Лаврентьев, по собственному признанию, плохо разбирался в процедурных вопросах, связанных с выборами. Именно поэтому он попросил меня войти в состав Экспертной комиссии по выборам в Сибирское отделение в качестве ученого секретаря. В связи с этим я не мог сразу приступить к работе в Иностранном отделе и с согласия руководства Академии продолжал заниматься выборами. В конечном итоге все прошло успешно: было избрано 8 академиков и 27 членов-корреспондентов АН СССР — Сибирское отделение получило достойное пополнение. Мне же Президиум АН СССР объявил благодарность.

Перед рассмотрением на Президиуме АН СССР моего назначения начальником Иностранного отдела и освобождения от должности заместителя начальника Управления кадров меня пригласил к себе академик Топчиев. Беседа была довольно обстоятельной и касалась как положения дел в Управлении кадров в связи с частыми отсутствиями по болезни , так и моей предстоящей работы в Иностранном отделе. Академик был озабочен подбором кандидата на мою должность в Управление кадров и спросил, кого я мог бы рекомендовать. Вопрос не оказался для меня неожиданным — я и сам об этом думал. Сказал Александру Васильевичу, что наиболее удачным кандидатом считаю Геннадия Александровича Цыпкина, который в это время работал в парткоме Президиума АН СССР в качестве освобожденного заместителя секретаря. Ранее он был сотрудником Иностранного отдела, а затем Совета по координации научной деятельности академий наук союзных республик. Охарактеризовал его как принципиального, надежного сотрудника, хорошо знающего Академию наук. Топчиев с моими соображениями согласился и после выздоровления Косикова назначение Цыпкина состоялось.

Мою рекомендацию Геннадий Александрович более чем оправдал. В Управлении кадров его встретили доброжелательно. В аппарате Президиума АН СССР он пользовался уважением. Все это облегчало его вхождение в новую должность. продолжал часто отсутствовать из-за болезни, и Цыпкину, как в свое время и мне, приходилось его замещать. В конце апреля 1962 г. Сергей Иванович неожиданно (хотя этого и можно было ожидать — он был серьезно болен) скончался. Начальником Управления кадров был назначен . В этой должности он проработал 28 лет. Стал одним из самых авторитетных сотрудников аппарата Президиума АН СССР, много сделал для развития Академии наук. Между нами всегда были теплые, дружеские отношения.

Последние годы жизни Геннадий Александрович работал ведущим научным сотрудником в Архиве АН СССР. Им был подготовлен обширный сборник документов «Александр Николаевич Несмеянов — организатор науки», характеризующий деятельность этого выдающегося ученого на посту президента Академии наук СССР. Сборник был опубликован в 1996 г. и встречен в научных и общественных кругах с большим интересом.

Глава третья

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ИСТОКАМ

Я становлюсь международником

К работе в Иностранном отделе Президиума АН СССР я приступил с противоречивыми чувствами, что, прежде всего, было связано с обстоятельствами моего назначения. Конечно, признание целесообразным использовать меня на работе, соответствующей полученной в МГИМО специальности, не могло меня не радовать. С другой стороны, я принимал Отдел, укомплектованный кадрами , — это были «его люди». Сам Корнеев, человек весьма не простой, становился моим заместителем. С самого начала мне было ясно, что он не смирится с создавшейся ситуацией и будет пытаться вернуть утраченные позиции. Хотя я и получил специальность историка-международника, но в этой области не работал. Корнеев многие годы занимался международными связями и, безусловно, имел большой опыт в этой сфере. Я же лучше его знал задачи Академии наук, основные направления ее деятельности, все руководящие кадры, обладал навыками подготовки различных документов (справки, докладные записки, отчеты, доклады), что в аппаратной работе обычно высоко ценилось, пользовался поддержкой со стороны руководства Академии наук и партийных органов.

Во время первой деловой встречи с Корнеевым отметил, что мое назначение в сложившейся ситуации лучший для него вариант. Я не собираюсь долго работать в Иностранном отделе: перейду на научную или другую научно-организационную работу. В данный же момент нам следует правильно разграничить функции начальника отдела и заместителя. Предложил Корнееву полностью сосредоточиться на оформлении зарубежных командировок научных сотрудников. Он с этим согласился. За собой я оставил связи с международными научными организациями, подготовку к международным научным конгрессам и конференциям в СССР и зарубежных странах, изучение возможности расширения или установления научных контактов Академии наук СССР с академиями и соответствующими им научными организациями западных стран.

О моем разговоре с Корнеевым и распределении обязанностей я информировал . Он отнесся к моим соображениям с пониманием и выразил готовность рассмотреть через два-три года вопрос о переводе меня на другую работу. Одновременно обещал полную поддержку моих деловых начинаний в Иностранном отделе.

Многие мои товарищи по МГИМО поздравили меня с новым назначением, открывавшим возможность широкой деятельности в области международных связей. Николай Макеев, работавший в посольстве СССР в Финляндии, прислал поздравительное письмо. Алексей Попов — заместитель заведующего Отделом печати МИД СССР — оказал мне существенную помощь, рекомендовав взять на работу Владлена Верещетина, окончившего аспирантуру МГИМО. Так появился в Отделе первый сотрудник, на которого я мог опереться, не опасаясь подвоха. в дальнейшем стал заместителем директора Института государства и права АН СССР, многие годы работал заместителем академика в «Интеркосмосе», а затем был выдвинут на должность судьи Международного суда в Гааге. Приятно отметить, что его карьера началась с моей легкой руки.

Новая работа была связана с участием во многих протокольных мероприятиях. Из зарубежных посольств в Москве стали поступать приглашения на различные приемы. Первоначально это было любопытно, но затем быстро стало надоедать. Однако деловые интересы не всегда позволяли отказываться от приглашений. В 1958–1960 гг. устраивал довольно часто приемы в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца в честь участников различных международных встреч. Я их, по возможности, не пропускал, меня всегда сопровождала супруга.

Приемы в Кремле обычно начинались вступительной речью . Говорить он любил. Были случаи, когда его речь продолжалась минут 40. Все гости стояли вокруг накрытых столов, но пить и закусывать во время выступления по протоколу не полагалось. В тот период женщины носили туфли на высоких каблуках-шпильках. Стоять сорок минут в такой модной обуви на одном месте было тяжко.

В мае 1958 г. я принял участие в организации встречи известного французского ученого, специалиста в области физики атомного ядра Нобелевского лауреата профессора Фредерика Жолио-Кюри. Наряду с огромными научными заслугами он был выдающимся общественным деятелем — председателем Всемирного Совета Мира.

В период пребывания в Советском Союзе — с 10 по 16 мая — Жолио-Кюри посетил ряд научных учреждений Академии наук СССР и детально ознакомился с их деятельностью. В Физическом институте им. он побывал в интересующих его лабораториях, обсуждал с директором Института академиком и научными сотрудниками перспективы дальнейшего развития основных направлений ядерной физики. В Институте атомной энергии он встретился с директором академиком и руководителями лабораторий, осмотрел ряд экспериментальных установок. Жолио-Кюри выезжал также в Объединенный институт ядерных исследований в Дубне и подробно знакомился с направлениями проводимых в нем работ, с уникальным ускорителем и выполнявшимися на нем исследованиями в области физики высоких энергий.

Во время бесед с советскими учеными Жолио-Кюри подробно рассказывал о создаваемом под его руководством научном центре в Орсее, советовался по поводу направления работ, которые там будут проводиться, выразил желание организовать совместные исследования в области ядерной физики и наладить обмен опытом.

Перед отъездом во Францию Фредерик Жолио-Кюри в беседе с советскими корреспондентами заявил:

«Во время пребывания в Москве мне было очень радостно узнать о запуске третьего советского спутника… На меня, как на ученого, произвел большое впечатление вес нового спутника и особенно вес его научно-технической аппаратуры. Научные данные, получаемые с помощью третьего спутника, имеют величайшее значение для прогресса знаний человечества. Это великолепный пример мирного применения науки и техники…»[25]. Он уехал из Советского Союза, полный планов дальнейшего расширения научных связей между советскими и французскими физиками.

Прошло всего три месяца, и скорбная весть о кончине Фредерика Жолио-Кюри облетела весь мир. Из жизни ушел выдающийся ученый, большой друг Советского Союза, страстный борец за дело мира, поборник дружбы между народами, большой гуманист, неутомимо отстаивавший право науки служить социальному прогрессу человечества, внесший огромный вклад в это благородное дело.

Заключение соглашения

с Национальной Академией наук США

В конце октября 1958 г. в Москву прилетела делегация Национальной Академии наук США в составе ее президента Д. Бронка и члена Броуде, занимавшего должность советника президента США по науке. Делегацию встречали академики и . В гостиницу «Советская» их сопровождали я и переводчица — преподаватель кафедры иностранных языков Академии. За ужином Д. Бронк попросил, наряду с другими закусками и блюдами, заказать русский борщ. Пили водку. Д. Бронк и сопровождавший его советник были довольны
угощением, возможностью расслабиться после многочасового перелета из США. За ужином Д. Бронк рассказал анекдот, который потом получил в Москве широкое распространение. В нем речь шла о машинном переводе с одного языка на другой. В машину была заложена английская фраза: «Spirit is strong, but body is weak» (Силен духом, но слаб телом). В переводе на русский язык эта фраза стала звучать так: «Водка хорошо, а мясо плохо».

Несмеянов поручил члену-корреспонденту АН СССР и мне написать проект соглашения о научном сотрудничестве с Национальной Академией наук США. В подготовке проекта принял участие советник посольства США в Москве. При обсуждении проекта соглашения на заседании делегаций двух академий возникли трудности при формулировании пункта об обмене лекторами высокой квалификации. Американская сторона настаивала на праве выбора советских ученых, приглашаемых для чтения лекций. Наша позиция была иной: каждая академия сама решает, кого из ученых направить для чтения лекций по интересующим принимающую сторону темам. С американской формулировкой мы не могли согласиться: не каждого крупного ученого в существовавших тогда условиях возможно было командировать в США. С большим трудом удалось отстоять наше предложение о порядке командирования лекторов. Соглашение предусматривало проведение семинаров по различным проблемам науки и техники, поездки ученых для ознакомления с научными работами, выполняемыми в СССР и США, а также проведение совместных исследований и стажировок сроком до одного года. В последний момент Д. Бронк предложил не подписывать соглашение, а составить протокол о состоявшихся переговорах и продолжить уточнение соглашения путем переписки. Окончательный текст рассмотреть на заседаниях Президиумов двух академий, подписать в середине 1959 г. и в один и тот же день опубликовать соответствующее сообщение в советской и американской прессе. Наша делегация вынуждена была согласиться с этим предложением — другого выхода не было. По-видимому, Д. Бронк получил соответствующие указания из Вашингтона. Для меня это был первый опыт участия в международных переговорах.

В первой половине 1959 г. между президентом АН СССР и президентом Национальной Академии наук США Д. Бронком состоялся обмен письмами, касающимися проекта соглашения о научных обменах, разработанного в октябре 1958 г. в Москве. В текст были внесены некоторые дополнения процедурного характера, уточнены финансовые обязательства сторон. После достижения согласия по этим вопросам Д. Бронк сообщил, что он вскоре вышлет соглашение дипломатической почтой в Москву для подписания . После подписания соглашения, в обусловленный обеими сторонами день, в советской и американской прессе будет помещено сообщение о его содержании. Казалось, достигнуто понимание, все ясно и необходимо только точно соблюсти технические формальности. Однако возникли две непредвиденные трудности. Соглашение, подписанное Д. Бронком, задержалось и пришло в Москву в конце июня, когда находился в отпуске. Отдых он проводил где-то на Каме. Адрес был известен только его секретарю . Послать соглашение по почте было невозможно, ждать возвращения нельзя: приближалось 9 июля — заранее согласованная дата публикации сообщения о заключении соглашения. Говорят, что безвыходных ситуаций не бывает. Так произошло и в этом случае — на Каму была направлена специальная машина, и через неделю шофер привез подписанное соглашение. Бронк был об этом уведомлен.

За несколько дней до предстоящей публикации я направил ее текст в ТАСС с просьбой опубликовать 9 июля. Однако снова начался «бег с препятствиями». Ответственный руководитель ТАСС сообщил, что без указания ЦК КПСС сделать это невозможно. Я обратился к заведующему Отделом науки ЦК КПСС . Он попросил меня приехать в Отдел. Прочитав текст, Владимир Алексеевич его завизировал и предложил мне подняться вместе с ним на пятый этаж, где находились кабинеты секретарей ЦК КПСС. Зашли к . Он выслушал , прочитал текст, вычеркнул два или три слова и подписал. Далее следовало получить подписи других секретарей: , и , но их не оказалось на месте. Владимир Алексеевич сказал, что в течение дня получит их подписи, и меня отпустил. Свое слово он сдержал, но текст, который был опубликован, секретари ужали до минимума — он стал почти неузнаваем. Соответствующая американская публикация выгодно отличалась от нашей. Тем не менее, соглашение вступило в силу, и предстояла большая работа по его выполнению.

Две первые заграничные поездки

Работа в Иностранном отделе открывала возможность выезда в зарубежные командировки. Первая такая поездка состоялась в июле 1958 г.: с большой группой научных сотрудников Академии я выехал в Бельгию для ознакомления со Всемирной выставкой в Брюсселе. Мы приплыли в Антверпен на теплоходе «Грузия», на нем и жили. Каждый день утром на автобусах отправлялись на выставку или на экскурсию, а вечером возвращались обратно.

В центре внимания на выставке находился павильон Дворец науки, в котором демонстрировались достижения науки различных стран. Особенно большое внимание было уделено атомной энергии и ее использованию в мирных целях, а также биологическим исследованиям. Весьма ярко была представлена советская наука. Атомная энергия в какой-то мере являлась знаменем всей выставки. Громадная модель атома — Атомиум — господствовала над всей ее территорией.

Советский павильон на Всемирной выставке был одним из самых больших и популярных: в нем всегда была масса посетителей. Особое внимание привлекали модели советских спутников Земли. Наискосок от нашего павильона находился павильон Ватикана. В нем хорошо исполнялись на колоколах различные мелодии. В их числе не раз звучали мотивы советской песни двадцатых годов «Кирпичики» («…и по винтику, по кирпичику разобрали весь этот завод»).

Поездкой на Всемирную выставку я, как и все члены нашей группы, остался доволен, но это не была настоящая командировка за границу: мы везде ходили группой, отрываться не разрешалось, гулять вечером в Антверпене не рекомендовалось и т. д. Правда, в один из вечеров мы вместе с секретарем парткома Сагояном и решили прогуляться по набережной. Карту города не взяли, где-то свернули в сторону и заблудились. Неожиданно вышли на улицу «красных фонарей», появляться здесь было категорически запрещено. Постарались быстрее уйти. Облегченно вздохнули, когда вышли к набережной и вернулись на «Грузию».

Запомнилась мне поездка в Малин. Этот город был известен своим собором, с лучшей в Бельгии, а возможно, и за ее пределами, звонницей, на которой с удивительным искусством на сорока колоколах исполнялись произведения известных композиторов. Отсюда и пошло выражение «малиновый звон». При соборе была известная школа звонарей. В ней обучались представители многих стран. К собору подъехало почти 20 автобусов — все туристы с «Грузии». Для нас был заказан специальный концерт. Собрались послушать и многие жители города. Впечатление от «малинового звона» было незабываемым. Под конец звонари исполнили гимн Советского Союза. Долго не смолкали аплодисменты. В тот же день мы побывали в «Ватерлоо», где на месте знаменитой битвы насыпан огромный холм, с которого открывался прекрасный вид на все окрестности.

Первая настоящая командировка за границу состоялась во Францию в ноябре 1958 г. В начале этого года посольство Франции в Москве предложило Президиуму АН СССР осуществить обмен делегациями экономистов. Предложение было принято, и в июле в Москву прилетела делегация французских экономистов, представлявших Министерство финансов. Члены делегации посетили московские экономические институты, Госплан СССР, а затем им была организована фактически увеселительная поездка в Тбилиси, Ташкент и Ленинград (хотя и там были организованы встречи с экономистами). Сопровождал их сотрудник Отделения экономики Вадим Зайцев — мой однокурсник, о котором я уже упоминал.

Вернулись в Москву французы более чем довольные: грузинское и узбекское гостеприимство их потрясло. Огромное впечатление оставил Ленинград с Эрмитажем, другими музеями, набережными Невы, разводными мостами, дворцами и белыми ночами. О своем пребывании в Советском Союзе они высказывались весьма эмоционально. Перед возвращением во Францию наши гости несколько раз говорили, что не знают, смогут ли обеспечить соответствующий прием советским ученым.

Нашу ответную делегацию возглавил академик . В состав делегации вошли доктора экономических наук , , и я. Вылететь в Париж мы должны были 10 ноября самолетом компании Air France. В этот день с утра шел мокрый снег и, падая на землю, тут же таял. К вечеру стало подмораживать. Меня провожала жена. Мы благополучно приехали в аэропорт «Внуково». После некоторого ожидания была объявлена регистрация пассажиров на наш самолет, а значит, и посадка. Попрощался с женой и вместе с другими членами делегации стал проходить таможенный и пограничный контроль. Настроение было приподнятое — ведь летим в Париж, о котором я столько читал, так много слышал. Все члены делегации были пассажирами первого класса, и нас сразу пригласили на посадку. Других пассажиров в первом классе не было. В самолете почувствовали, что буквально с каждой минутой становится холоднее. Ожидая взлета, просидели в нем, недоумевая, около часа. Неожиданно сообщили, что температура упала до минус 17 градусов, взлетная полоса обледенела и вылет откладывается. Замерзшие и огорченные задержкой, возвратились в аэропорт. Здесь было тепло и уютно, но раздражал буфет, в котором было все, что требуется, но у нас не было денег. В то время вывозить рубли за границу не разрешалось. Сидели молча и ждали. Ко мне подошел и отозвал в сторону. Я несколько удивился, а он тихо сказал: «Володя, я не раз уже оказывался в такой ситуации, поэтому всегда кладу в носок 50 рублей. Давай их потратим?» Я улыбнулся и, конечно, согласился. Сейчас кажется удивительным, но тогда на эти деньги нам подали по рюмке коньяка, бутерброды с черной икрой и кофе. Сразу все оживились, повеселели. Прошел еще час, взлетную полосу привели в порядок, и мы взлетели. В самолете нам подали закуски и горячий ужин. Пили коньяк и шампанское. Незаметно прошли 6 часов, и самолет приземлился в аэропорту «Орли» в Париже. Здесь делегацию встретили представители Министерства финансов Франции и первый секретарь советского посольства Юрий Павлов — мой однокурсник и друг.

Программа пребывания делегации во Франции была насыщенной и интересной. Она предусматривала многочисленные деловые контакты и четырехдневную ознакомительную поездку по Лазурному побережью Франции от Ниццы до Марселя с заездом в города Арль и Ним. В первый же рабочий день — им стал понедельник — мы посетили Министерство финансов и Министерство труда. Здесь нас познакомили с организацией налоговой системы, исполнением бюджета, организацией труда, социальными выплатами и т. д. Наше внимание было обращено на поощрительные меры, принятые во Франции в целях повышения рождаемости: многодетные рабочие, служащие, чиновники и т. д. получали значительно более высокую заработную плату, чем бездетные. Они имели скидку на квартирную плату и проезд на транспорте. Эти меры оказались очень эффективными: рождаемость в стране резко возросла.

Делегация посетила ряд экономических учреждений, в том числе экономический факультет Сорбонны, Институт прикладных экономических исследований и другие научные организации. Встречи с коллегами-экономистами были весьма полезными: с одной стороны, мы получили возможность глубже ознакомиться с основными направлениями экономического развития Франции, а с другой стороны, рассказать об успехах советской экономики, о быстром восстановлении городов и народного хозяйства Советского Союза в послевоенные годы. Интерес к нашей стране был очень высок. Особенно много вопросов задавалось относительно различных льгот, социальных выплат, организации отдыха, санаторного лечения. Для многих французских коллег было непонятно содержание термина «фонды общественного потребления», которые с каждым годом в СССР возрастали. Мы с удовлетворением разъясняли, что государство из этого фонда оплачивает массу услуг населению, сюда входят и бесплатное лечение, обучение, бесплатное предоставление квартир, минимальные расходы на транспорт и многое другое. Естественно, мы все это подавали как несомненное преимущество социализма.

В Национальном институте статистики и экономических исследований нас принял генеральный директор профессор Л. Клозон — ученый с мировым именем. Этот визит был весьма поучительным: оказалось, что правительство Франции очень широко пользуется услугами института, несмотря на наличие собственной статистической службы. Большое значение имели осуществлявшиеся в нем теоретические разработки различных методик обработки статистических данных. Наше внимание было обращено на организацию международных связей института: он обменивался опытом и публикациями со всеми национальными институтами статистики других стран. В вежливой форме, но и не без некоторой иронии французские статистики высказали критические замечания в адрес ЦСУ СССР, указали на противоречивость и частую несовместимость публикуемых им статистических отчетов. Внутренне с этой критикой члены делегации были согласны, но высказать это открыто не могли, ссылались на различие в методике подсчетов, в объеме обрабатываемых данных и т. д. «Держать удар» здесь пришлось, прежде всего, академику — видному советскому статистику.

В течение двух дней члены делегации знакомились с деятельностью Государственной комиссии по планированию. Предварительной информацией мы не располагали, и это повышало интерес к французскому опыту планирования экономического развития страны. Комиссию возглавлял известный французский экономист и государственный деятель профессор Е. Хирш. Под его руководством Комиссия уже разработала два пятилетних плана. Естественно, это не был аналог советского Госплана, но работа Комиссии заслуживала внимания. В ее задачи входили выработка рекомендаций, определение наиболее целесообразных направлений инвестиций, устранение диспропорций в развитии экономики. Это не было директивное планирование, оно не содержало контрольных цифр. Рекомендации Комиссии подкреплялись со стороны государства налоговой политикой, бюджетным финансированием, использованием возможностей национализированных отраслей промышленности и банков. В ее задачи входило проведение научных конференций, публикация экономических исследований, осуществление консультаций, помощь в составлении планов регионального развития и т. д. По многим экономическим вопросам Комиссия готовила рекомендации для правительства и получала от него соответствующие поручения. Итоги каждой «пятилетки» тщательно подводились и анализировались. В тот период мы исходили из постулата, что планирование при капитализме невозможно. Поэтому деятельность Комиссии воспринимали со скептицизмом. Конечно, говорить об осуществлении во Франции централизованного планирования народно-хозяйственного развития было бы неверно. Речь шла об экономическом регулировании со стороны государства — о так называемой политики дирижизма. Для этих целей правительство располагало тогда и продолжает располагать и сегодня достаточными возможностями. Что касается отдельных компаний, то мы не раз убеждались, что их деятельность прекрасно организована, строго планируется, а контроль за выполнением плана и взятых обязательств по поставкам выполняется более четко и рационально, чем советскими предприятиями.

В один из дней делегация посетила огромный продуктовый оптовый рынок, известный как «Чрево Парижа» и считавшийся одной из достопримечательностей Парижа. Нас познакомили с организацией обеспечения населения Парижа различным продовольствием. «Чрево Парижа» тогда было расположено почти в центре города. Много позднее этот рынок был вынесен за пределы Парижа в район аэропорта «Орли», а на его месте построен Культурный центр им. Помпиду.

У нас возник естественный вопрос: кто и как определяет размеры завоза в «Чрево Парижа» различных продуктов? Ответ был любопытным. Оказалось, что на рынке имеется большой диспетчерский пункт, осуществляющий радиотелефонную связь со всеми машинами, везущими продовольствие в Париж. Диспетчерам было известно, сколько машин везет говядину, овощи, дары моря, фрукты и т. д. Если недостаточно, то осуществлялись дополнительные заказы. Если, скажем, направлялось слишком много свинины, то диспетчеры связывались с другими городами Франции, выясняли их неудовлетворенные потребности и производили переадресовку соответствующих грузов. И видеть, и слушать все это было интересно, весьма поучительно. Невольно каждый из нас вспомнил гигантские овощехранилища в Москве, которые осенью загружались тысячами тонн картофеля, капусты, лука и т. д. Руководство города рапортовало, что Москва обеспечена овощами на всю зиму. Проходил месяц, другой, и тысячи служащих, студентов, научных работников, врачей и т. д. направлялись на овощные базы для сортировки овощей и выброса уже сгнивших. Гибло до 60%, но об этом уже не рапортовали. Директора баз были богатейшими людьми — для хищения овощей и фруктов под видом их списания возможности были необъятные. Стало очевидно, что в определенных случаях стихийный капиталистический рынок проявляет гораздо большую организованность, чем наше отечественное плановое хозяйство. В качестве основных причин можно назвать: косность мышления и действий тогдашнего руководства, техническую отсталость, отсутствие широкой сети хороших шоссейных дорог.

Меня как экономиста, занимающегося государственной собственностью, весьма интересовали результаты национализации промышленности во Франции, эффективность работы государственных предприятий. В программу нашего пребывания в Париже было включено посещение главного офиса государственной автомобильной фирмы «Рено». Заводы этого крупнейшего треста автомобильной промышленности страны были конфискованы правительством в январе 1945 г. Их владелец в годы оккупации активно сотрудничал с гитлеровцами. Делегацию приняли президент фирмы и несколько его ближайших коллег. Перед нами была развернута широкая панорама развития заводов «Рено», рассказано о разнообразии, многоцелевом производстве автомобилей. Оказалось, что фирма находится в иной ситуации по сравнению с другими государственными предприятиями: ей предоставлена возможность свободно действовать на рынках без контроля со стороны правительства. Такая «свобода» благоприятно сказывается на результатах ее деятельности. Автомобили марки «Рено» были вполне конкурентоспособны, большая их часть шла на экспорт. Один раз в году фирма отчитывалась о результатах свой деятельности перед правительством.