Предисловие переводчика (стр. 2 )

Впервые за все существование христианства была повторена в этих словах не сказанная, но исполненная Христом заповедь радования. Ничто так не свидетельствует о близости св. Франциска к духу Христа, как это его проникновение в самые великие, но и самые подспудные, невыявленные в истории, устремления христианства. Laetitia spiritualis, радость духовная, становится обязательною добродетелью францисканства, и св. Франциск хочет, чтобы самая проповедь братьев была проповедью радостных и радующихся о радости покаяния и пребывания во Христе. Проходя по городам и селам, братья должны говорить народу: “мы—скоморохи Господни и в награду за это мы хотим от вас, чтобы вы предались истинному покаянно”. И св. Франциск, поясняя это, говорил:

“Что же такое слуги Господа, как не скоморохи Его, которые должны растрогать сердца людские и подвинуть к радости духовной?” (Spec. P., IX, и00, 25). Св. Франциск хотел послать на проповедь брата Пачифико, поэта, с хором других братьев, проповедовать песнями.

Сорадуясь и сомучаясь Христу, св. Франциск пламенно переживал и таинственное соединение с Христом через таинства. В таинстве причащения он видел акт непосредственного прикосновения ко Христу. В “Словах увещательных” он писал: “Ежедневно Он сходит к нам, являясь уничижен; ежедневно нисходить Он от лона Отца на алтарь в руках священнослужителя. И как святым апостолам явился в истинной плоти, таким же образом и нам является в святом хлебе; и как они своим телесным зрением видели только тело Его, но верили, что духовными своими очами созерцают Бога, так и мы, видя хлеб и вино очами телесными, увидим и уверуем твердо, что святейшее тело Его и кровь живы и истинны суть. И так всегда Господь с верными своими, как и сам говорит Он: “Се Я с вами во вси дни до скончания века. (Mф. 28. 20)”. (Opuscula S. Francisci, pars I).

Живым чувством Христа св. Франциск бесконечно отличен как от евангеликов, прежних и современных, так и от апокалиптиков. Ему дано было знать не только то, что написано в Евангелии о Христе, но и постигать Христа не в словах, хотя и от Него исходящих, а в действенном общении с Ним. Христос для св. Франциска — не только евангельская истина, но и личное Богобытие, лишь раскрытое в евангелии, но бесконечное во времени и повсюду сущее в пространстве; его Христос— стоящий за плечами, и быть может, единственного воззвания ко Христу не произнес Франциск: Антониева вопля: Где же Ты? Апокалипсический Христос грядущий существовал для св. Франциска не как новый Христос, сменяющий евангельского Сына Божия, но как новое раскрытие Единого Христа. Таинства,—и в особенности евхаристия,—имеют для Франциска значение исключительное: они—свидетельства как бы продолжающейся земной жизни Христа: приобщаясь, верующие уподобляются апостолам, становятся прямыми участниками жизни со Христом— таков смысл приведенного отрывка о Tеле Господне. (“Цветочки”, XVII, XL, LII, LIII).

Верность Церкви у св. Франциска есть лишь следствие верности Христу. В “Завещании” он предписывает ученикам совершенное повиновение Церкви, даже самым недостойным ее служителям: “Господь дал мне и дает такую веру, вследствие их сана, в священнослужителей, которые живут по правилу св. римской Церкви, что, если б они преследовали меня, я хочу прибегать к ним. И, если б я обладал такой мудростью, какой обладал Соломон, и если б я встретил самых бедных священников века сего, я не стал бы проповедовать без их согласия в приходах которые они занимают. И их, и всех других хочу я бояться (timere), любить и уважать, как владык моих; и не хочу я раздумывать об их грехах, ибо Сына Божия вижу в них, и они владыки мои. И потому так поступаю я, что нигде не вижу я в веке сем Всевышнего Сына Божия телесно, кроме как только в святейшем теле и крови Его, ибо они воспринимают его и ими одними совершается оно. И эти пресвятые Тайны я хочу почитать и уважать выше всего и хранить в местах бесценных”.

Церковь для св. Франциска открывается в самом существе своем: она — Галилея еще живущего на земле Христа, она не отстранима от Него, как и Он от нее, ибо Он вновь и вновь проходить по ней телесно в таинстве причащения. Св. Франциск, не разлучавшийся с народной жизнью, одинаково близко соприкасавшийся с папой и последним деревенским клириком, конечно, знал не хуже Арнольда Брешианского церковные недостатки и пороки, и тем не менее ему принадлежать приведенные строки завещания, им произнесено единственное осуждение, исшедшее из его уст: осуждение тому, кто покинет церковь. Весь список евангельских добродетелей и у еретиков, и у св. Франциска один и тот же: но у первых нет одного, что стоило всего списка: добродетели ощущения Христа в мире. Лишь эта драгоценная добродетель, которой, вместе с Франциском, обладали его спутники Эгидий, Юнипер, Лев, Массео, Бернард, совершила то, что не под силу было самим Антонию Великому и бл. Августину: она заставила мир поверить и порадоваться в восторге, что Сын Божий еще не перестал быть Сыном Человеческим.

III.

Есть маленькое писание св. Франциска, которое лучше всего вводить в круг духовного делания и созерцания, свойственный св. Франциску и раннему францисканству. Это—сложенное им “Приветствие добродетелям”. (Opuscula, стр. 20).

“Радуйся, царица премудрость, Господь храни тебя, с сестрой твоей, святой и чистой простотой. Госпожа святая бедность, Господь храни тебя с братом твоим, святым смирением. Госпожа любовь святая, Господь храни тебя с братом твоим, святым послушанием. Все святейшие добродетели, храни вас Господь, проистекающих и идущих от Него. В целом мире не наказан ни один человек, кто одною из вас мог бы обладать, если не умрет он прежде того. Обладающей одною и не повредивший другие, всеми обладает; и повредивший одну, не обладает ни одной и все повреждает; каждая из них прогоняет пороки и грехи. Святая премудрость изгоняет Сатану и все злобствования его. Чистая святая простота прогоняет всю мудрость Mиpa сего и мудрование плоти. Святая бедность прогоняет всякую алчность, скупость и заботы мира сего. Святое смирение побеждает гордость и всех людей мира сего и все, что в мире. Любовь святая прогоняет все искушения дьявольские и плотские и все страхи плотские. Святое послушание прогоняет все желания телесные и плотские и владеет умерщвляемым телом своим для послушания духу и для послушания брату своему и подчиняет человека всем людям в Mиpе этом, и не только людям, но даже всем животным и зверям, чтобы могли они делать с ним, что хотят, насколько дано это будет им свыше от Бога”.

Добродетели, прославленные этими простыми хвалами, ничем не отличаются от обычных монашеских добродетелей, но в “Приветствии” они складываются в одно целое, которому имя — подражание Христу. Если Христос все, то и в Нем все— всяческая полнота и совершенство. Сам Христос говорил о христианстве совершенно лично: Он нигде не говорить, что Мое учете, то, что Я говорю, есть путь и истина; но “Я—есмь путь, истина и жизнь”. Так и принял св. Франциск христианство: оно все есть не что иное, как подражание Христу, и все добродетели, нудимые в христианстве, есть лишь тропинки, сливающаяся во Христа, который есть Путь. В подражании Христу есть опасный уклон—поставление себя на место Христово, соблазн измерить возможное для человека мерою возможного для Бога. Эта опасность устранена у св. Франциска его учешем о смирении. В человеке нет ничего от человека: высшее человеческое—только Божеское, данное в пользование человеку. “В тот час,—говорил он,—когда Господь пожелал бы отнять у меня свое сокровище, данное мне взаймы, что другое осталось бы (у меня), кроме Тела и души, которые есть и у неверных? Я должен верить, что, если бы Господь дал такие блага, какие дал мне, разбойнику, или даже неверному, они были бы вернее Богу, чем я”. (Spec. perf., I, и3).

Смиренно посвящено одно из замечательнейших увещаний св. Франциска: “Все создания, обитающие под небом, служат, знают и повинуются Создателю своему лучше тебя,—обращается он к человеку.—И даже демоны не распяли Его, но ты распял Его и охотно распинаешь в пороках и грехах твоих. Так чем же ты можешь гордиться? Ибо, если б был ты настолько изощрен и мудр, что обладал бы всей мудростью и умел бы толковать все языки, и тонко исследовать все небесное, то и всем этим не можешь ты гордиться, ибо каждый демон знал о небесном и еще знает о земном больше, чем все люди, за исключением того случая, когда человек получает от Господа особое знание высшей мудрости. Подобно тому, если б ты был прекрасней и богаче всех и даже если б ты творил чудеса, изгоняя демонов, то и это все пагубно для тебя и ни к чему не послужить тебе, и ничем этим не можешь ты гордиться; но только “хвалиться немощами” нашими (П Кор., и3, 5) мы можем и носить во все дни святый крест Господа нашего Иисуса Христа”. Грех зависти родственен греху гордости, “потому что всякий, кто завидует брату своему в добре, которое Господь сказал или сделал в нем, причастен греху богохульства, ибо завидует Самому Всевышнему, который говорит и творит всякое добро”. (УIII Admon., Opuscula). В увещании о необходимости подражания Христу Франциск по преимуществу говорить о смирении, без которого нет следования за Христом. Он сам, в уединении не принимая пищи в св. Четыредесятницу, нарочно вкусил хлеба, чтобы не дерзать сравняться в постe с Сыном Божиим. (“Цвет.”, VII) Истинному смиренно посвящены лучшие “Цветочки” (VIII, IX, X, XII, ХХХII)

В “Приветствии” добродетель смирения связывается с добродетелью бедности. “Беднячок” (Poverello) стало народным прозвищем св. Франциска. Нигде он не был так близок ко Христу, как в преклонении своем перед “царицей Бедностью”; “Иго мое благо и бремя мое легко есть”— говорил Христос, но только св. Франциск принял самое тяжкое в этом бремени и иге за самое легкое, потому что и Христос считал подвиг добровольной нищеты труднейшим подвигом из возможных на земле. Если в Мире нет ничего исходящего от человека, то и сам мир лишь дан взаймы Богом человеку, как и все доброе, что есть в самом человеке: поэтому Сын человеческий должен не иметь, где преклонить свою главу, если он, действительно, сын человеческий:—между Божественным все и человеческим ничего нет среднего. Бедность—столько же акт смирения: Я не могу владеть, потому что владеет только Бог,—сколько и акт любви к Богу и к людям: не бедность, как бедность, проповедует Франциск (в его проповеди нет никакой экономики, осуждении богатым, социального мотива), но бедность, как совершеннейшую форму любви к Богу, человеку и твари, ибо бедность одна ставить человека в условия совершенного, полного смирения, а смирение есть любовь, вместившая Бога и мир, порвав всякую тень, противополагающую отъединенное человеческое “я” всему, что “не я”. Бедность одна не покинула Христа до самого часа смерти на кресте, она—Его невеста, и homo evangelicus, св. Франциск, проповедует любовь к бедности ради верности самому Христу,— “Нищему Христу”. Ему представляется, что братья, изменяя ей, изменяют Ему. “Когда однажды один министр, владевший многими книгами, просил его позволения на то, чтобы удержать их при себе, услышал от него: “Ради твоих книг я не хочу затерять книгу Евангелия, которой мы обещались (следовать). Ты же делай, как хочешь, моего позволения нет”. (Extractiones, и6). За братьев, которые тяготились сбором милостыни, св. Франциск ходил сам — и его подвиг нигде не является таким подвигом воистину, как в этом весельи и радости, в которые он сумел превратить то самое, что считается наиболее тяжким в жребии человеческом. Божественные слова о нищей красоте птиц небесных и лилий полевых благодаря св. Франциску стали человеческой правдой. (“Цветочки”, II, ХIII, ХVIII, XX).