Предисловие переводчика (стр. 3 )

Вслед за “бедностью” и “смирением” приветствуется св. Франциском любовь и послушание. Последнее для св. Франциска есть акт свободного доверия к Богу и совершенного смирения. (“Цвет.” III, IX, XI, ХII). Любовь сделала служение св. Франциска всенародным: она заставила его проходить путь религиозного делания окруженным людьми, птицами и зверями, а не безмолвием пустыни, хотя Франциск знал и его. “Размышляли истинные служители справедливости, должны ли они вращаться среди людей, или уйти в места уединенные. Но св. Франциск, который надеялся не на собственное рвение, но упреждал всякий труд и заботу святым словом, избрал не жизнь для себя одного, но для Того, Кто умер за всех, зная, что послан Богом для того, чтоб приобрести Ему души, которые пытался увлечь дьявол”. (и Cel., 35; “Цвет.” XXV, XXVI, XLII, LII). Обычно братья и св. Франциск посвящали подвигу молитвы ночь, отдавая подвигу любви—день. Любовью св. Франциск исцеляет мир от апокалиптического страха, напоминая ему Христово обещание “Се Я с вами до скончания века”. В этом напоминании больше всего нуждалась верующая душа в годы, предшествующие Франциску. Когда Христос— в благодатном служении св. Франциска и его братьев,—стал снова Сыном человеческим, “иже на земле поживе”,—человеку вновь позволено было любить не только Бога, но и человека, и тварь,—и францисканство есть осуществление этого позволения в слове, деле, подвиге, песне и молитве.

IV.

Св. Франциск, возвратив Христу людей, возвратил к Нему и природу.

Природа была боле всего осуждена в средневековом осуждении. Видимый мир представлялся дьявольским маревом, изукрашенным всем великолепием природы лишь для того, чтобы верней приводить людей к творцу марева. Христианство было понято как аскеза страха и сокрушения; человек мог подвергать себя ей; природа очевидно не могла,—и человек, отделив себя от нее, лишал всю “тварь стенающую” Бога, ибо Бог, как освободитель твари от ее “стенания”, возможен для природы только через человека.

Св. Франциск принес с собою аскетизм радости, не потребовавший осуждения природы. Печаль, представлявшаяся доселе единственным знамением

Бoгa, для Франциска является личиной дьявола, если эта печаль, самоутверждаясь, застилает собою все созданию Божие. “Говорил он, что если раб Божий старается иметь и хранить извне и внутри, радость духовную, которая происходить от чистого сердца и приобретается молитвой, тогда демоны не могут вредить ему, говоря: “если раб Божий в счастьи и несчастьи обладает радостью, то мы не можем проникнуть к нему, ни вредить ему”. Но тогда ликуют демоны, когда они смогут уничтожить или равным образом умалить благодать и радость, который проистекают от чистой молитвы и других благочестивых дел”. Постоянная печаль нужна дьяволу: “ему самому и порождениям его надлежит печалиться, а нам всегда ликовать и радоваться о Господе”. (Spec. VIII, 95). Седьмое правило и22и года святой посвящает радости: “Да остерегаются показываться печальными, внутри себя смутными и немощными, но да покажут себя веселящимися о Господе, ликующими и приветливыми” (Regulum. и22и г.).

Эта заповедь радости сделала радостным самый аскетизм Франциска. Однажды, узнав, что братья носят на теле власяницы и вериги, и видя, что они “изнурили плоть сверх меры воздержанием от пищи и питья, бодрствованиями, холодом и грубостью одежд”, Франциск, напомнив им, что Господь милости хочет, а не жертвы, запретил это увлечете внешней аскезой и не велел изнурять тела власяницами и веригами. Когда истомленный долгим постом, молодой брат, проснувшись ночью, поднял крик, стеная от боли, Франциск разбудил всех, зажег свет и, собрав юноше есть, сел с ним за стол и ел вместе с ним, чтобы ему не было стыдно перед братьями. Свое собственное тело он добродушно и насмешливо называл “братом ослом” и укорял часто за леность и непослушание, но готов был слушать справедливые жалобы и этого “брата осла”. По рассказу Ф. Челано, однажды, больной и изнуренный, Франциск спросил одного брата, как ему быть с своей плотью, потому что, обессиленная, “сама она уже ни о чем не просить”. Брат спросил святого: слушалась ли плоть Франциска, доколе была в силах? И он ответил: “В совершенном согласии жили мы, я и она, и дружно служили Христу Богу”. Тогда брат сказал: “Где же, отец, милосердие твое, где же любовь и снисходительность? Как мог бы ты служить Христу Богу без помощи тела? Разве справедливо отказывать в помощи такому верному другу, который жизни не жалел для тебя? Не бери, отец, этого греха на душу”. И поблагодарив брата за мудрое решение, св. Франциск “начал с радостью говорить своему телу: “радуйся, брать тело, ибо отныне я охотно буду исполнять твои желания и поспешу помочь твоим горестям”. Во всей истории христианской аскезы тело впервые здесь было названо братом, и впервые же, не в противоположность, но в единстве с духом оно было отдано на служение Богу. Приняв Христа, как во плоти пришедшего Бога и во плоти же доныне являющегося людям в таинстве причащения, св. Франциск принял вместе с Ним и всю плоть мира—природу, и свою собственную плоть. Тварный мир, бывший доселе миром дьявола, стал миром Христа. “Блажен раб, возвративший господину все добро Его” (Admon., и9), говорить св. Франциск, и возвращает Господину тот мир, при создании которого Господь воскликнул: “Добро есть!”— и который впоследствии был принять человеком как окончательное зло.

Бесконечная любовь ко всему, созданному Богом, охватывает и воспламеняет все существо св. Франциска. Она же, как увидим, становится формой его исповедания Бога. Двенадцатая часть “Зерцала совершенства”, посвященная этой “Любви его к тварям и тварей—к нему” и соответствующая места в “Цветочках” и древних житиях,— опять-таки единственный откровения во всем христианстве после Христа. “Поглощенный весь любовью к Богу, блаженный Франциск не только уже в душе своей, украшенной всем совершенством добродетелей, но и в каждом творении познавал в совершенстве благость Божию”. (Sp., XII, ии3). “Его любовь и сострадание простирались... на всю немую и неразумную тварь, на гадов, на птиц и на все прочие одушевленные и неодушевленные создания” (Челано), даже на камни и скалы. Он хотел идти к императору и умолять его, чтоб тот запретил убивать братьев жаворонков. Ему казалось, что эта птичка особенно ревностно служить Христу. “У брата жаворонка,—говорил он,—шлык как у монаха, и он смиренная птица, потому что охотно ходит по дороге в поисках хлеба. Летая, он славит Господа очень сладко, как добрые монахи, презирающие земное... Одежда его (крылья) похожа цветом на землю и этим он дает пример монахам, чтобы не носили они расцвеченных и тонких одежд” (Spec., VII, ии3—ии4).

В природе и ее тварях Франциск видел дорогой ему образ полной бедности, совершенного предания себя в руки Божии, бесконечного смирения. У всей природы, как у брата жаворонка, нет завтрашнего дня, нет двух одежд, нет ничего, к чему бы шло название: “мое”—она вся нища, как Христос, и потому она в вечной любви к нему и потому Он—с нею. (“Цвет.” XVI, XXI, ХХII.)

Франциск умиряет любовью злобу страшного волка, проповедует птицам, отпускает на волю пойманную рыбу, попавшего в сети зайчика; пчелам он приказывал давать зимою меда и вина, чтоб он-fe не погибли от голода; сокол будил его к церковной службе рано по-утру. “Даже к червям он питал любовь, ибо в писании сказано о Спасителе: я есмь червь, а не человек”. И он их собирал с дороги и относил в безопасное место, чтобы путники не раздавили их”.

“Когда он видел множество цветов, он начинал проповедовать им и призывал их к восхвалению Господа, как будто они обладали разумом. С самым искренним простодушием он приглашал любить и почитать Господа нивы и виноградники, камни и леса, красу полей, зелень садов и воды ручьев, землю и огонь, воздух и ветер” (Челано). Сильнейшую любовь питал св. Франциск к солнцу и огню. Он чувствовал такое благоговение к огню, что не позволял братьям тушить загоревшуюся на нем одежду; когда загоралась хижина, в которой жил Франциск с братом, он отказался помогать брату в тушении пожара и ушел в лес. Когда он видел солнце или созерцал звезды и луну, он преисполнялся величайшего восторга и несказанной радости.

У него было почитание природы, благоговейный страх пред нею. “Когда он мыл руки, он старался, чтобы стекающая вода не попадала под ноги”, ибо он считал себя недостойным попирать ее. “По камням ступал он с большим страхом и благоговением из любви к Тому, Кто назвал себя камнем; посему произнося псалом: “на высокий камень вознес Ты меня”, он всегда говорил в своем великом смирении и благоговении “под пятою камня Ты вознес меня” (Sp. ХII, ии8). “Брату, рубившему деревья на дрова, он не позволял срубать дерево целиком, чтобы оно могло снова ожить, из любви к Тому, Кто спас нас на древе крестном” (ib.).

Древняя легенда повествует, что вся природа питала ответную любовь к возлюбившему ее с веселием и восторгом, какого она не испытывала со дней Христа. “Bсе создания отвечали любовью на любовь святого и благодарностью платили за его отношение к ним. Они ласкались к ласковому, слушались просящего, повиновались повелевающему”. “По чудесному и непонятному для других дару, для него были открыты тайны сердца всех тварей, как будто он уже парил в свободной славе сынов Божьих”.

V.

Религия Франциска не была религией пантеистической. Пантеизм, религия Бога—природы, был противоположен религии Франциска, религии природы в Боге. Повествуя о восторге и изступлении, испытываемых Франциском около природы, все авторы житий неизменно прибавляют: “Он любил их ради Христа”.

Всякий пантеизм, религия твари, всегда внечеловечен, внеличен; религия твари есть религия человека, еще не сознавшего себя человеком. В ней нет никакой остроты личного устремления к Богу, потому что и вообще нет личности. Есть все, безнадежно поглотившее и растворившее в себе личность Бога; обратно: религия Франциска есть Божеская личность, Христос, включивший в себя “всяческая и всех”. У св. Франциска природа одушевлена не потому, что она сама—Бог, но потому, что Бог дал ей душу. У Франциска было острое, глубоко-личное чувство Христа, Богочеловека, и он понял природу, как жаждущую личного же отношения к Богу, и прежде всего ко Христу. В минуты высшего Богооткровенного восторга, он знает уже, что и она служить Христу. Вездесущие Божие есть и пребывание Бога в природе.