Предисловие переводчика (стр. 4 )

Проповеди Франциска сестрам ласточкам и братьям цветам имеют особый и глубочайший смысл. Понять их можно лишь религиозно, и величайшее значение “Цветочков” в том, что они дают возможность этого понимания.

Мы все всегда забываем, что Христос пришел не к одной только твари разумной, к людям но и к неразумной, одинаково с нами “стенающей” и ищущей избавления. Отправляя учеников своих на проповедь, Христос не сказал им: “Идите и проповедуйте Евангелие царствия людям”, но сказал: “Идите и проповедуйте Евангелие всей тварям”, и совершенно очевидно, что человек не может быть “всей тварью”: “вся тварь” вмещает все сотворенное, от солнца до червяка и камня. “И был со зверями” — сказано о Христе евангелистом. Вот это-то “был со зверями” и “Евангелие всей твари” и было окончательно забыто в историческом христианстве и заменено: “был с людьми”.

Только св. Франциску, на его пути бедности и простоты, вновь открылась эта евангельская весть, и он подлинно понес “Евангелие всей твари” и, подражая Христу,“был со зверями”. Богочеловечество было вновь исповедано Франциском так же, как и природа, понятая, как Христов космос, как св. София. “Когда я нахожу в недостойном месте святое имя Иисуса или слова, написанные Им, я непременно переношу их, куда подобает, и прошу, чтобы и другие поступали так же”,—пишет Франциск в “Завещании”. Он, не любивший книг, собирал и тщательно хранил всякую бумажку с буквами, утверждая, что ее надо беречь, так как из букв может быть сложено святейшее имя Иисусово. Это Имя казалось ему начертанным повсюду. Весь мир был жилищем Христа.

Исповедание Франциска есть исповедание Христа в природе, В величайшем создании своего духовного гения, в “Гимне брату Солнцу”, восхваляя солнце, землю, воду, смерть, принимая весь мир в хваления, он тем самым принимает и восхваляет Творца. Человек не достоин назвать имени Божия, он не достоин хвалить самого Бога, но, восхваляя с любовью тварь, он тем самым восхваляет Творца, произнося имя брата Солнца— он как бы произносить одно из имен Божьих, призывая пребывающего в Мирe Христа (см. поразительный LII рассказ “Цветочков”).

Св. Франциск—не монах, не священник; его христианство радования не помимо мира (личная праведность и аскеза пещеры), не против церкви (сектантство), не вне церкви (неверующая праведность), оно—в церкви вселенской, в мире. Христианство св. Франциска побеждало, ибо его нельзя было обвинить в ереси, в неверьи, в монашеском отъединенном себя спасении, в убиении природы, во внемирности христианства и Христа. Оно вместило и себя все, потому что вместило Христа, Который все, оно стало “все христианством”, потому что исполнило апостольское слово: “всяческая и во всех—Христос”. Франциск не соблазнился ни чистым евангелизмом, ни апокалипсизмом; проповедь о пришествии зверя не заглушила проповеди о пришествии Христа; значение проповеди Франциска и том, что он возвестил о продолжающемся еще пребывании Христа в мире,—и одно это сознание открыло вновь Мирy христианство, как божественную радость, вернуло людям природу, вернуло любовь. Духовная радость, возвращенная Франциском, была принята людьми и природой, как дар Божий. Серафический отец, блаженный Франциск, был принять миром, как последний, еще оставшийся на земле ученик Христов.

VI.

“Цветочки св. Франциска” занимают совершенно особое место среди повествований о св. Франциске. В житиях, составленных Фомою из Челано, больше, чем в “Цветочках”, правды простой достоверности; “Житие, составленное тремя товарищами” ближе ко времени св. Франциска хронологически; у св. Бонавентуры, у святого, повествующего о святом, больше благоговения пред св. Франциском; “Зерцало совершенства” полнее, многостороннее, сложнее “Цветочков”, но у “Цветочков” свой— и единственный—аромат. Это—книга благодарной и благодарящей памяти о св. Франциске; если все перечисленные книги о Франциске, как бы евангелия от Матвея, Марка, Луки, Иоанна, Никодима, Фомы, канонизованные и неканонизованные, то “Цветочки”— Евангелие от самого простого, но и не самого ли верного из евангелистов, Евангелие от народа. “Цветочки”—всходы тех семян, которые когда-то щедро и радостно бросал Франциск и его ученики повсюду, как Божии сеятели: в них чудо, притча, поучение, простая улыбка, бесхитростное дело перемешаны, как семена полевых и дорогих цветов,—но все одинаково, и великое, и малое, идет от одного садовника: св. Франциска.

Автором рассказов, составивших “Цветочки”, обычно признается брат Уголино, происходивший из конвента св. Георгия в Анконской Марке из рода Брунфорте. В “Цветочках” он восхваляет родную Анконскую Марку, давшую св. Франциску многих примерных братьев. Брат Уголино в конце ХIII века был избран в епископы города Терамо, в Абруццких горах, но папа Бонифаций VIII не утвердил его избрания. Время составления “Цветочков” обычно относят к первой половине XIV ст., или даже еще определеннее, к двадцатым годам его,—к той же эпохе, когда составлялась первоначальная редакция другого сборника о Франциске—“Зерцала совершенства”. В разногласиях и духовной борьбе, последовавшей в Ордене за смертью св. Франциска, автор, очевидно, стоит на стороне спиритуалов,— братьев, требовавших строгого соблюдения устава, данного Франциском: он преклоняется пред Иоанном Пармским, в котором спиритуалы видели как бы ожившего вновь Франциска. (“Цвет. XLVIII). Разногласие в вопроси, на каком языке были написаны “Цветочки”, латинском или итальянском, может ныне считаться устраненным: они были написаны на латинском языке.

“Цветочки” стали народным Евангелием францисканства. Очень скоро появился итальянский текст “Цветочков”, вместивший в себе все, что было в латинском.

Францисканцы всегда были близки к народу и вероятно, сам брат Уголино был весьма мало автором того, что передавал о Франциске: вернее сказать, был собирателем той памяти и веры во Франциска, которая уже в ХIII веке широко разлилась в народе и францисканстве, в сущности почти ничем не разграниченных. Францисканский “fra” был своим в народе, и поневоле всякий его рассказ становился народным рассказом. Быть может, самым справедливым и исторически-осторожным будет считать брата Уголино не автором, но лишь собирателем, а по отношению к большей части рассказов, даже только переписчиком сказаний “Fioretti”. В составе “Цветочков” очевидны несколько наслоений: рассказы группируются или вокруг определенной местности (Анконской Марки), или вокруг отдельных братьев (Бернарда, Массео, Коррадо); очевиден и подражательный элемент: та ков рассказ о проповеди св. Антония рыбам, — явная стилизация проповеди св. Франциска птицам.

Но несмотря на все это, “Цветочки” удивительно цельны по своему внутреннему устремлению. Религиозный подвиг Франциска в них окружен религиозными подвигами братьев. Образы Бернарда, Льва, Массео, Эгидия, Коррадо автору,—и в конечном счете, все-таки авторам “Цветочков”— не менее дороги, чем образ самого Франциска. Природе и миру в “Цветочках” уделено не менее. важное место, чем в жизни самого святого. Мистические радости и духовное действование занимают не менее места, чем служение людям, помощь прокаженным, возвращение падших ко Христу—как это было и в жизни самого Франциска. В этой верности общему смыслу, основному устремлению, соотношению различных деланий и подвигов францисканства — быть может, и заключается все религиозное и историческое значение “Цветочков”. Без рассказа о брате волке и о беседе с братом Львом о совершенном смирении, которые сохранились только в “Цветочках”, историческая правда о Франциске была бы столь же не полна, сколько и религиозная. В этом смысле прав Сабатье, утверждая, что “не следует преувеличивать легендарность Fioretti: здесь не больше двух— трех рассказов, в которых трудно найти историческую основу”. Душа событий, важнейшее достояние всякого историка, жива в Fioretti. Но главная правда “Цветочков”—в религиозном постигновении св. Франциска, этого христианнейшего из христиан. Символы “Цветочков”, совершенные в своей простоте и точности, — символы великого мистического опыта св. Франциска и его ближайших учеников. Религиозное знание св. Франциска есть всегда ведение, основанное на подлинном мистическом видении и открытии. В этом смысле Fioretti не написаны, а записаны, и их автор, или авторы—ничего не создавал сам: он лишь в точных и религиозно-совершенных образах выявлял то, что было раскрыто подлинным религиозным опытом переживания и достижения. В литературе ХIII—XIV в. есть еще только одно создание, достойное здесь стать рядом с простыми “Цветочками”: “Божественная комедия” Данте, одним из ослепительных видений “Рая” которой является “пресветлая душа”—св. Франциск. Fioretti—это св. Франциск Ассизский, а св. Франциск—это христианин не только шедший, но пришедший ко Христу вместе с миром и природой, которых он вел к Сыну Божию.

С. Дурылине.

ЦВЕТОЧКИ СНЯТОГО ФРАНЦИСКА АССИЗСКОГО.

ГЛАВА I.

Господин наш святой Франциск, в начале существовали Ордена своего, избрал двенадцать товарищей, так же, как Христос—двенадцать апостолов; из этих двенадцати апостолов один удавился—то был Иуда; равно и один из двенадцати товарищей святого Франциска повесился—то был брат Иоанн с Шапкой, сам надевший себе веревку на шею.

Сначала надлежит помыслить, что преславный господин наш святой Франциск во всех деяниях жизни своей был сообразен Христу: посему, как Христос, в начале своей проповеди избрал двенадцать апостолов, дабы презрели они все земное и следовали за ним в бедности и других добродетелях, так и святой Франциск в начале основания Ордена своего избрал двенадцать товарищей наставников высочайшей бедности; и как один из двенадцати апостолов Христовых, отверженный Богом, в конце - концов удавился, так один из товарищей святого Франциска, имя которому было Иоанн с Шапкой, отступник, кончил тем, что сам надел себе веревку на шею. И это да будет для избранных великим примером и основанием смирения и страха, и да памятуют они, что никто не должен быть уверен что до конца пребудет в милости у Бога. И как то двенадцать апостолов, исполненные Духа Святого, изумили мир святостью своей, так и те святейшие товарищи святого Франциска были людьми столь великой святости, что со времени апостолов доныне не было в мире столь дивных в святости мужей; и вот некий из них был восхищен до третьяго кеба, как святой Павел, то был брат Эгидий; некоему из них, то было Филиппу Долгому, ангел коснулся уст горящим углем, как пророку Исаии; некий из них, то был брат Сильвестр, беседовал с Богом, как беседуют два друга, тем же образом, как делал Моисей; некий тонкостью мысли возлетал, как орел, к свету божественной мудрости—то был Евангелист Иоанн, и таким был смиреннейший брат Бернард, который глубочайшим образом толковал священное Писание; некий из них еще при жизни в мире был наречен святым от Бога и сопричтен на небе к лику святых; это был брат Руффин, благородный житель Ассизи. И так все были отмечены особым знакомь святости, как то ясно станет из следующего далее повествования.