Предисловие переводчика (стр. 1 )

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА.

Настоящее издание “Цветочков святого Франциска”, являющееся единственным полными их изданием на русском языке, имеет целью предложить читателю возможно более близкую к подлиннику передачу этого памятника итальянской литературы. XIV века. Поставленная такими образом задача побуждала переводчика избегать сглаживания тех шероховатостей языка, которые так свойственны этому произведению с ею явно выраженными характером народного творчества. Другой заботой переводчика было дать каждому слову подлинника соответствующее место в русском тексте, или с помощью вполне тожественного выражения или, в крайнем случае, равноценного, не прибегая при этом ни к сокращенной, ни к распространенной передаче. Вполне понятно, что языки книги не можете отличаться легкостью, которая, смеем сказать, было бы здесь и неуместной. Впечатлению легкости Языка должны также немало препятствовать встречающаяся в изобилии чисто францисканские понятия, для которых необходимо было сохранить их самодовлеющий характер; благодаря этому получалась фразировка, несколько чуждая к непривычная для русскою читателя. Чтобы сохранить их во всей неприкосновенности и, вместе с тем, избежать опасности ложного понимания читателем текста, мы нашли нужными снабдить их сносками и дать им объяснение в примечаниях, в конце книги. Понятия общего бытового характера, как например, относящаяся к одежде, мы передавали соответствующими русскими понятиями, а не специальными терминами, привнесенными к нами с чужою языка; так мы говорим — “шлык”, а не “капюшон” и не “кaпyций”, говорим—"ряса", а не “туника”. Если в этом случаи, мы немного поступаемся точностью выражения, зато выигрываем в целостности впечатления и избегаем налета "историчности".

Настоящий перевод сделан со списка Амаретто Манелли и396 года, воспроизведенного со всей возможной тщательностью в издании Л. Манцони, которым мы и руководствовались.

В заключение, переводчик считает приятным долгом выразить свою искреннюю признательность глубокоуважаемому за его содействие в настоящее издании.

А. П.

СВ. ФРАНЦИСК АССИЗСКИЙ И “ЦВЕТОЧКИ”.

I.

В древнем Патерике есть рассказ о двух прегрешивших братьях. Оба совершили одинаковый грех, оба, раскаявшись, вернулись в пустыню, оба просили старца назначить им покаяние. “Старец заключил их на год и обоим поровну давались хлеб и вода. Братья были одинаковы по виду. Когда исполнилось время покаяния, они вышли из заключения,—и отцы увидели одного из них печальным и совершенно бледным, а другого —с веселым и светлым лицом, и подивились сему, ибо братья принимали пищу поровну. Посему спросили они печального брата: какими мыслями ты был занят в келье своей?—Я думал,—отвечал он,—о том зле, которое я сделал, и о муке, в которую я должен идти, и от страха прильпе кость моя плоти моей (Псал. и0и, 6). Спросили они и другого: а ты о чем размышлял в келье своей?—Он отвечал:— Я благодарил Бога, что Он исторг меня от нечистоты мира сего и от будущего мучения, и возвратил меня к этому ангельскому житию, и помня о Боге, я радовался. — Старцы сказали: — Покаяние того и другого—равно перед Богом”.

Оба пути “равны перед Богом” и христианство, в его полноте, одинаково вмещает в себя оба, но в истории был раскрыт, утвержден и опытно пройден лишь первые путь. Тысячелетие христианства, до св. Франциска Ассизского, знало Евангелие, раскрытое только на двух местах: там, где слышится устрашающий “глас вопиющего в пустыне” о покаянии, и там, где Христос открывает ученикам обетование о страшном суде. Христос-Судья Грядущий заслонил собою Христа, пришедшего в мир, участника радости в Кане Галилейской, дающего заповедь о подражании лилиям и птицам небесным. Над миром как бы начался уже страшный суд: секира, лежащая при корне дерева, уже подрубает его. Мир осужден до страшного суда: осуждена природа, ибо в ее видимую красоту злые духи облекли свои козни и соблазны; осужден человек: вся дума о себе верующего человека раннего средневековья такова же, как дума первого брата из Патерика: “о муке, в которую я должен идти,—и от страха прильпе кость моя плоти моей”. Христос ушел из Mиpa. Христопребывание в мире истреблено всеобщим, человеческим и природным, грехом. Бесконечное одиночество охватило верующего человека раннего средневековья: отчаяние в себе столько же, сколько в церкви. Казалось, мир вернулся опять к тому состояние, в котором был до пришествия Христова, с тою лишь разницей, что приходилось ожидать уже не кроткого Сына человеческого, но грозного Судию.

Всеобщее отчаяние в религиозных судьбах миpa и человечества находило, казалось, полное основание в исторических судьбах церкви, переживавшей неслыханные потрясения. Летописец эпохи, предшествовавшей появлению св. Франциска, Ваддинг так рисует положение церкви в то время: “Во много раз и гораздо тяжелый, чем можно поверить, поднялось в то время гонение на святую церковь, какого не было от ее начала: отовсюду ужас, отовсюду опасность, извне—меч, внутри—ересь и подкуп” (Wadding. Annales minorum, I).

Повествователь горько печалуется о пороках и преступлениях духовенства и монашества, о равнодушии и безбожии мирян, о забвении всех начал церковной дисциплины и нарушении всех заповедей. Утратив чувство Христа, пребывающего в мире, утрачивали веру в Его местопребывание—церковь. Внутренние нестроения в церкви и внешний меч, постоянно грозивший ей, являлись как бы свидетельствами ее конца. Сама природа, казалось, являла знамения конца: никогда еще не была так развита в народе религиозная символика явлений природы, как в эпоху и000-года, в годы ожидания второго пришествия, вера в скорое наступление которого лишь заставляла приурочивать его к различным срокам, нисколько не колеблясь в своих основаниях. Быть может, самым близким эпохе был образ Христа, помещенный в церкви С. Анджело-ин-Форми, около Капуи, на котором Иисус Христос изображен с протянутыми руками: одной Он подает ученикам хлеб и вино Нового Завета, другой — обрекает осужденных на вечную муку. Таинство великой свободы слилось с таинственным актом вечного осуждения и проклятия.

Великая пустота, образовавшаяся с утерей чувства пребывания Христа в мире, приводила к беспрерывном, народным и личным, попыткам найти Христа, восстановить утерянную связь с ним, в церкви или вне ее, с нею или вопреки ей. Но целостный и благодатно полный образ Христа казался утерянным безнадежно. Весь смысл тех ересей, которые, по Ваддингу, изнутри гнали церковь,— в попытках найти путь ко Христу. Катары и последователи Арнольда Брешианского обращаются к Евангелию, но роковым образом раскрывают его лишь на страницах, правда, недостаточно усвоенных церковью, но не исчерпывающих всей полноты евангельского благовестия—на страницах, излагающих нравственное учете. Евангелие становится орудием борьбы с церковью, лучшим средством обличения плохих каноников и монахов. Церковь приравнивается к блуднице, ее служители— к служителям блуда и скверны; отвергается сперва действительность таинств, совершаемых ее служителями, а затем и самые таинства. С признанием окончательной гибели церкви отвергается собственное Христово свидетельство о ней: “Созижду Церковь мою и врата Адова не одолеют ей”, отвергаются также видимые свидетельства Христопребывания в Mиpе— таинства, как акты вселения Христа в природу и человека. Ищущее Христа оказываются не принимающими Его собственных свидетельств о Себе.

Путь чистого евангелизма сменяется путем чистого апокалипсизма. Иоахим дель Фиоре учит о трех сменяющихся царствах Богобытия в Мире: царстве Отца, царстве Сына и царстве Св. Духа. Царство Сына признается до конца исчерпанным так же, как царство Отца. Нигде утеря чувства Христа, сущего в Mиpе до окончания века, не сказалась с такою ясностью, как в учении Иоахимитов: если наступает на земле царство св. Духа, то, очевидно, потому, что кончилось на ней царство Христа. Пришествие Антихриста, ожидавшееся Иоахимом в первой половине ХIII столетия, есть грань, межующая начало царства Духа. В безграничной скорби пишет Иоахим строки, молящие Господа послать ему сил пережить мучения Антихриста и оказаться твердым. Сознание, что Христос уже вне мира, заставляет со всем реализмом веры искать религии св. Духа, Новый завет заменять новейшим. Если арнольдисты и катары не находили Христа в истории и христианских дел в современности, то Иоахимиты последовательно утверждали, что Христа уже нет во времени, и во времени осталось только одно чаяние: нового царства св. Духа.

В те годы, в которые Иоахим ожидал конечного торжества и гибели Антихриста и наступления царства св. Духа, проходили детство и юность св. Франциска. То, что сделал он, можно выразить в немногих словах. Когда в отчаянии и тоске, св. Антоний воскликнул однажды: “Господи! Где-же Ты? Я сорок лет ищу Тебя и не нахожу”!—он услышал голос Христа: “Я сорок лет стою за плечами твоими”. Устами св. Франциска Христос повторил это всему Мирy.

II.

Св. Франциск—весь во Христе и весь в церкви. Ему чужд всякий церковный реформизм: Евангелие для него—не орудие борьбы против церкви, но книга, которая приводить его ко Христу так же, как приводить его ко Христу природа, распятие в церкви св. Дамиана, самая мысль о страдании Христа. У св. Франциска чисто личное отношение ко Христу: он как бы один из учеников Христа, доживших до ХII столетия и только переселившихся из Галилеи в Умбрию. Его величайшая добродетель, особенно чтимая в нем католической церковью,— compassio, сомучение со Христом, внешним свидетельством которой почитаются стигматы св. Франциска. Однажды св. Франциск, рыдая, шел по дороге. Его рыдания были так сильны, что нагнавший его прохожий спросил: “Что с тобою, отец?—И он отвечал:—так должен был бы я идти через весь мир без боязни, оплакивая страдание Господа моего.—Тогда и тот начал плакать вместе с ним и источать обильные слезы”. (Speculum perfectionis, VII, 92).

Но Франциск знал не только сомучение Христу: его добродетелью—и, быть может, важнейшей добродетелью всего францисканства—было сорадование Христу, Фома из Челано, как очевидец, повествует о том, как Франциск “подымал с земли кусок дерева и, держа его в левой руке наподобие виолы, правой водил тоненькой палочкой, точно смычком, и, делая соответствующий движения, пел по-галльски о Боге”. Словно за тысячелетие невидимо присутствовал св. Франциск на браке в Кане Галилейской и там принял он от самого Христа заповедь непрестанного радования. До св. Франциска все христианство, исключая самые первые его времена, было сумрачным трепещущим братом Патерика: Франциск явил впервые образ другого брата веселящегося о Христе. “Увидев однажды некоего из товарищей своих унылого и скорбного лицом, кающегося, и не легко перенося уныние это, сказал ему:—“Не подобает слуги Божию являться пред людьми печальным и смятенным, но подобает быть всегда радостным. Преследуй и укоряй себя в келье твоей и в присутствии Божием плачь и печалуйся; когда же возвращаешься к братьям, отложи печаль, укрепляя других”.—И немного после:— “Много завидуют мне демоны, завистники спасения человеческого, и всегда пытаются смутить братьев моих в том, в чем не могут меня”. (Documenta antiqua franciscana. p. III. Extractiones de legenda antiqua, 37, стр. 38).