Выявление ценностей территории и формирование целей развития (стр. 14 )

Город - это дух. Большой город - это "свободный дух". Буржуазия, сословие духа, начинает с выступлений против "феодальных" властей, основанных на праве крови и традиции, осознавая свой особый статус.

Демократия представляет собой политическую форму, при которой от крестьянина требуется мировоззрение городского человека.

Понятно также, что во всех больших городах имеются уголки, где люди, почти сохранившие сельский уклад жизни, живут в своих переулках, как в деревне, ходят друг к другу в гости через дорогу.

До тех пор пока домашний "очаг" остается действительным значимым центром семьи в набожном смысле, можно считать, что последняя связь с сельской местностью еще не порвана. Лишь когда она теряется, и масса жильцов и постояльцев мечется от одного пристанища к другому в этом море домов как охотники и пастухи древнего мира, можно считать, что полностью сформировался интеллектуальный кочевник. Этот город превращается в мир, в этот мир. Только он во всей своей целостности имеет значение жилья для человека. Дома представляют собой лишь составляющие его атомы.

Если взглянуть с башни на море домов, то можно разглядеть в каменном лице этого создания ту эпоху, когда кончается органический рост и начинается неорганическое и поэтому неограниченное, выходящее за все горизонты нагромождение. В это время возникают искусственные, математические, абсолютно чуждые ландшафту образования, служащие только чисто духовному удовольствию от целесообразности. Это города планировщиков, которые во всех цивилизациях стремились к все той же самой форме шахматной доски, символу бездушности.

Первобытные народы могли сняться со своей земли и уйти в далекие края. Духовный кочевник уже не способен на это. Тоска по большому городу затмевает любую другую. Город для него - родина, а соседняя деревня - чужбина. Он лучше умрет на булыжной мостовой, чем вернется в деревню.

Если раннее время означает рождение города, а позднее время - борьбу между городом и деревней, то цивилизация знаменует собой победу города, в результате чего он отделяется от взрастившей его почвы и губит сам себя. Лишенный корней, отделенный от космического, бесповоротно сдавшийся на милость камня и духа город развивает язык форм, передающий все черты его сущности: причем не становления, а ставшего, прочного, которое может измениться, но уже не в состоянии развиваться.

[Н. Анциферов] - один из основателей экскурсионного метода знакомства с городом, значительно отличающегося от общепринятого, писал о городе, фактически как о системе. Он называл город культурно-историческим организмом, сложным комплексом культурных образований, находящихся во взаимной зависимости друг от друга, столь тесной, что какое-либо изменение в одном из них влечет за собою изменение во всем организме. Он пытался передать "дух эпохи", в которую наиболее активно создавался город (в первую очередь, речь шла о Петербурге) через дух города, как наиболее яркого свидетеля истории. Он называл его духом места - Genius loci. Но что для нас особенно важно, он обобщил метод проникновения в душу города, или по крайней мере первого этапа познания этого духа места.

Некоторые архитекторы настаивают на ином переводе -"гений места". Тогда его можно пытаться искать в материализованном виде, в качестве хранителя, оберега или в наше время в виде символа или системы символов города, таких как памятники Минину и Пожарскому, Юрию Долгорукому в Москве, как Медный всадник в Санкт-Петербурге, Памятник погибшим кораблям в Севастополе. Но дух места присутствует везде, в каждом уголке городской среды, обжитой несколькими поколениями людей. Поэтому в новостройках его не чувствуют, в старом центре он значительнее, чем где бы то ни было. Исторический (историко-культурный) центр - духовная ценность города. Именно поэтому он требует к себе не только формальной почтительности к прошлому, не только высокого профессионализма при реконструкции, но и такта, внимательности при осмыслении образа города для представления его во внешнем мире, для организации городской среды.

Город доступен нам не только в частях, во фрагментах, как каждый исторический памятник, но во всей своей цельности; наконец, он не только прошлое, он живет с нами своей современной жизнью, будет жить и после нас, служа приютом и поприщем деятельности наших потомков.

Как же подойти к городу, чтобы раскрылась его душа?

Как же научиться понимать язык города? Как вступить с ним в беседу?

Описать этот genius loci города сколько-нибудь точно - по мнению - задача совершенно невыполнимая. Даже Рим, который был предметом восхищенного созерцания около двух тысяч лет, не нашел еще точного определения сущности своего духа. Правда, такой подход к городу как к живой индивидуальности, которой хочешь не только поклониться (это знал и древний мир), но и познать ее, - такой подход - явление недавнего времени.

Поэтому он призывает ее задаваться совершенно непосильной задачей - дать определение духа города, а только постараться наметить основные пути, на которых можно обрести "чувство города", вступить в проникновенное общение с гением его местности.

С чего начать изучение города для постижения его души? При каких условиях легче всего ощутить его индивидуальность?

в своей эпопее "Война и мир" подсказывает нам правильный путь нахождения целостного образа города: созерцание его с высокой точки при подходящем освещении.

"Блеск утра был волшебный. Москва с Поклонной горы расстилалась просторно с своей рекой, своими садами и церквами и, казалось, жила своей жизнью, трепеща, как звезды, своими куполами и лучах солнца.

При виде странного города с невиданными формами необыкновенной архитектуры, Наполеон испытывал то несколько завистливое и беспокойное любопытство, которое испытывают люди при виде форм не знающей о них, чуждой жизни. Очевидно, город этот жил всеми силами своей жизни. По тем неопределенным признакам, по которым на дальнем расстоянии безошибочно узнается живое тело от мертвого, Наполеон с Поклонной горы видел трепетание жизни в городе и чувствовал как бы дыхание этого большого красивого тела. Всякий русский человек, глядя на Москву, чувствует, что она мать, всякий иностранец, глядя на нее и не зная ее материнского значения, должен чувствовать женственный характер этого города, и Наполеон чувствовал его".

Такое виденье образа Москвы как нечеловеческого существа с его таинственной жизнью, возможно лишь при условии единовременного ее восприятия с вершины горы или колокольни.

Для постижения души города нужно охватить одним взглядом весь его облик в природной раме окрестностей, начать "завоевание" города с посещения какой-либо вышки или горы или с противоположного берега реки, с корабля на рейде. Каждому память должна подсказать собственную точку.

Вид с реки часто бывает наиболее впечатляющим.

Вот свидетельство К. Линча [Линч]. «Трудно представить себе Чикаго без очертаний берега озера Мичиган. Это яркий пример видимой границы, гигантской по масштабу, открывающей взгляду всю метрополию. Огромные здания и маленькие пляжи - все спускается к берегу, который в подавляющей части доступен всем и видим всеми. Контрасты, различие впечатлений по длине этой линии, ее развернутость по горизонтали - все это обладает значительной силой. Эффект умножен сосредоточением путей и видов активности параллельно берегу. Возможно, что масштаб здесь слишком грандиозен, что местами между городом и водой слишком много открытого пространства, зато береговой фасад Чикаго представляет собой незабываемое зрелище.»

Виды «с птичьего полета» часто мало привлекательны в эстетическом отношении из-за качества кровельного материала в российских городах, но для изучения топографии они много дают. И действительно, все представляется плоским, неровности города стираются, перед нами едва намеченный барельеф, приближающийся к плану. Но наблюдатель получает возможность увидеть город в рамке окружающей его природы, а без этого его образ не получит завершенности и, следовательно, не сможет быть воспринят как органическое целое. Мы почувствуем здесь воздух местности, которым дышит город. Природа словно входит в город, а город бросает свой отблеск на окружающий пейзаж. Появляется таинственное чувство зарождения города, мы ощущаем его истоки. Легко представить, глядя на широкое пространство, что было время, когда здесь бор шумел и ничего не было, и мы переживаем зарождение города. Мы можем выделить первоначальное ядро города, ощутить ярко, конкретно его рост - постепенное покорение территории.

Словом, пристальный - анализирующий и синтезирующий - взгляд с птичьего полета дает самое главное: город ощущается как "нечеловеческое существо", с которым устанавливается поверхностное знакомство, и, может быть, даже здесь полагается начало усвоению его индивидуальности, конечно, в самых общих чертах.

Здесь же мы можем иногда установить даже, к какому типу относится изучаемый город:

-  к тем, что возникают стихийно, сравнивает их развитие - самоорганизацию, со свободно растущим лесом,

-  или же он принадлежит к типу тех городов, что создавались на новом месте в обстановке уже развитой и сложной культуры страны, вызванные к бытию общегосударственными потребностями, «подобные парку с правильными аллеями, на устройстве которых лежит печать сознательного творчества человека».

К типу первых городов принадлежат Рим, Москва... Эти города развивались действительно стихийно. Улицы спутаны, вырастают одна из другой, как ветви могучего дерева, вливаются одна в другую или в площади, как реки, зарождающиеся из озер или протекающие через них. Все на первый взгляд кажется случайным, какой-то прихотью неведомых сил, творивших город. Более внимательный анализ плана дает возможность открыть известную логику в росте города: вокруг ядра наслаиваются новые круги, в этом случае план города напоминает разрез ствола дерева. Ко второму типу можно отнести Нью-Йорк, и Санкт-Петербург. Правильные линии Васильевского острова, бесконечно длинные проспекты, сходящиеся радиусами к Адмиралтейству,- уже одно это указывает, к какому типу следует отнести Петербург.