Обещание Макса (стр. 11 )

ТАШАЕВА. И мы должны не понять это, а ощутить! Кожей!

КРАСОВСКИЙ. НУ да, ну да... Что ж, кажется, гипотеза Ташаевой объясняет... имеющиеся факты. А?

ХОХЛОВА (тихо). Ничего она не объясняет.

Все повернулись к ней.

Я просто... Мне кажется... Что вы так смотрите?

ТАШАЕВА. Вы разве не помните? Он в своей книге "Репетиция жизни" про это подробно писал. И как меня утверждать не хотел на Роль Медеи. И как одно лишь слово, даже не слово, писк — ужаса — убедил его. И как мы шли к этому писку.

КРАСОВСКИЙ. Ужастики... Меня бы не пришлось долго вводить на роль Медеи. Знаю, что такое ужас.

ВУЛЬФЕРТ. Что такое ужас? Ни черта ты не знаешь.

ХОХЛОВА. Слушайте, хватит же вам, и так...

ВУЛЬФЕРТ. Ти-хо!! Замолчите — вы, развязная женщина! Ска­зать вам, дети мои, что такое ужас? Пока бодр и весел, он прихо­дит к тебе не наяву, а во сне. Днем мы топим его, как можем — га­зеты, телевизор, магазин, собака, "улица, фонарь, аптека"... А ночью он всплывает. И вдруг просыпаешься с криком. И... он, как лава, накапливается там, во сне, накапливается, поднимается и выливается, наконец, в день из ночи. Так я вам скажу, дети мои... ужас — это ощущать: тебе — семьдесят семь. Семьдесят семь, какой ужас! Кому? Мне!! Семьдесят семь...

(ХОХЛОВОЙ). Говорите, вечно скрипучий, добропорядочный еврей? Леля, я играл Фигаро и Дон-Жуана! Я был четырежды женат, четы­режды! И каждой, уходя, я оставлял квартиру, Леля! Я знаю, что такое любовь!.. Мои семена растут и на Святой Земле, и в Америке...

Пока работал, пока Макс был, я не ощущал себя стариком!.. (АЛЕШЕ). Нет, это уже не писк, деточка. Ужас — это ощущать, что рушится, сыпется — вселенная, которая называется Я! и остается — что? Вот — безрукавку жене довязывать...

А кульминация — то, что еще предстоит. Это когда Она сует тебя в свой мешок, цепляться за руки тех, кто рядом, кто заглядывает тебе в глаза и слушает твое дыхание, — цеплять­ся за их руки и шептать: «Не отдавайте, не отпускайте меня!» Мой папа так умирал...