Обещание Макса (стр. 18 )

КРАСОВСКИЙ. А ты?

На балкончике осветителя зажегся прожектор. Его луч пробежал по залу, по лицам зрителей, актеров на сце­не.

ТАШАЕВА. Наконец-то! (Радостно, облегченно смеется).

КРАСОВСКИЙ. Макс? А мы тут без вас уже тихо с ума сходим.

ТАШАЕВА. Это вы, Макс?..

В луче прожектора сидящий с широко открытыми глаза­ми, окаменевший ВУЛЬФЕРТ.

ХОХЛОВА (смеется). Сами вы дурачки несчастные! А зачем вы пришли сюда? Чего ждете? Если не хуже меня знаете... (Стонет). ...его нет, нет на этом свете! Он умер! В приюте для бродяг в Сан-Франциско...

ТАШАЕВА. Это неправда! Было опровержение!

ХОХЛОВА. Но с тех пор его никто не видел.

КРАСОВСКИЙ. А это кто — там?

Луч прожектора, будто в раздумьи задержавшись на нем, ползет дальше.

Это сверх-Макс.

Луч остановился на АЛЕШЕ.

ТАШАЕВА (туда, где источник света). Он — жив? Он придет?

ГОЛОС (тот, что звучал в начале сна).

Коль "мир театр, а люди в нем актеры",

То, значит драматург в нем — демиург!

Он твой сюжет, дай срок, сведет к

       развязке...

ХОХЛОВА. Развязка будет...

ХОР (ТАШАЕВА, КРАСОВСКИЙ, ХОХЛОВА).

       ...Когда Макс придет!

ТАШАЕВА. Или другой исход —

       развязка с жизнью.

ГОЛОС. ...К развязке — тс-с! —

       предшествует которой —

Увы, законы жанра таковы -

Разоблаченье или раздеванье.

Театра квинтэссенция — стриптиз!

ТАШАЕВА (в луче прожектора). Ах, так? Мне раздеться, мне? И тогда он придет? Да? Да?.. Хорошо... Но зрелище не для сла­бых, уж я-то знаю. Потому что я часто раздевалась перед зерка­лом... Вы не про это? А я про это. Но подождите, я скажу, по­чему я раздевалась.

Мы в коммуналке жили. С мамой. В большом сером доме напро­тив Гознака... Пятый этаж, квартира сто девятнадцать, два звонка. Звонок крутить надо было, а над ним надпись по кругу: "прошу повернуть." Соседка у нас была, Панька, официантка из ресторана "Рига". К ней раз в неделю приходил известный скульптор. Она была его натурщицей. И любовницей, до чего красива баба, бог ты мой! Статная, глази­ща голубые. утром выходила на кухню в расстегнутом халатике, а под нем голое тело. И смотрела нагло, не мигая. И все время что-то напевала нагло. "По аэродрому, по аэродрому..." Ноги у нее были потрясающие. Идеальное тело. Морда простовата. Мама с ней схва­тывалась! Потому что тут ребенок, девчонка, а там, за стеной, то музыка, то визги, стоны... В милицию писала заявления. При­ходил участковый. С удовольствием приходил, у нее, по-моему, и с ним были визги-стоны... "Красота — страшная сила", правда, Лилия Петровна?