Обещание Макса (стр. 44 )

ХОХЛОВА. Тогда читайте, черт вас побори! Если она должна...

БАХ. Рукопись у меня там, в пенале. В комнате. Правда, я еще не закончил. Ничего... (Смеется). Так ведь и жизнь еще не закончена, верно?.. Я сейчас принесу, хорошо? Сейчас. (Убегает).

ТАШАЕВА (приминает свою постель, бормочет). Буду катать­ся, а они будут шуршать. Так уютно будет... как будто это шур­шит вечность.

ХОХЛОВА (горестно). Боб! Скажите хоть вы мне? Вот вы, мо­лодой, красивый, и ведь вы знаете — да? — чего вы хотите от жизни?

КРАСОВСКИЙ. Хто, я?

ХОХЛОВА. Нет-нет, вы знаете, знаете! Скажите, зачем мы здесь? Чего мы ждем? И что нас ждет?

КРАСОВСКИЙ. Мы ждем... Что ж, я вам все скажу. Хотите?

ХОХЛОВА. Да. Скажите!

КРАСОВСКИЙ. Мы ждем, когда откроется вон та дверь и, семе­ня ножками, выйдет пожилой человек с круглой головой...

ХОХЛОВА. Зачем?

КРАСОВСКИЙ. И будет нам читать свою дурацкую пьесу.

ХОХЛОВА. Зачем?

КРАСОВСКИЙ. И я верю, что это будет! И я верю, что я верю! И дальше мой взгляд не простирается.

ТАШАЕВА (достала из сумки пузырек). И я верю: ему бы понравилась эта мизансцена, и он включил бы ее в спектакль.

ХОХЛОВА. Боб, простите меня. Я собрала вас, потому что... Ведь если жива надежда, значит, он есть где-то? Я так подумала. Ведь надежда не может же существовать сама по себе — как улыбка Чеширского кота?

КРАСОВСКИЙ. У меня тоже есть ценная мысль. Когда умирает режиссер, надо убивать его актеров. И хоронить вокруг. Пред­ставьте: в центре могила с огромным камнем, а по окружности равномерно небольшие камушки. Симпатично было бы, а, Леля? Жи­вописно.

АЛЕША выпила содержимое пузырька. Но она не каталась по листьям, а, откинувшись, припала к помосту и застыла. Пауза.

БАХ (появился на балкончике осветителя). Господа акте-ры! (Засмеялся, тут же понял, что это глупо). Начнем? Все готовы?

КРАСОВСКИЙ. Готовы, готовы.

БАХ. Что ж, тогда... (Когда он начнет читать, его не бу­дет видно, лишь звучит голос). Читаем?