Обещание Макса (стр. 20 )

Она щитом мне будет и кольчугой."

ТАШАЕВА.

       "Моим родным ты все ж не попадись!"

КРАСОВСКИЙ.

"Я ускользну под плащаницей ночи,

Коль буду знать, что я тобой любим!

Но лучше смерть принять от их

       кинжалов,

Чем век прожить без милости твоей."

ТАШАЕВА. Знаете, что? Когда Макс исчез, для меня исчез театр. Как Вавилон, рухнул. Никому я здесь не нужна. И мне тоже никто... Что было дальше? Раздеваюсь дальше. Стриптиз продолжается!

Я отравиться хотела. Носила в сумке пузырек, неважно, с чем, у нас в девятом классе девочка, Женя, выпила это, когда забеременела... утащила склянку из кабинета химии и на кладби­ще побежала. У нас там церковь рядом и кладбище. И бабка какая-то ее видела, как она там каталась по сухим листьям и выла... Вот и мне захотелось кататься по сухим листьям и выть...

И однажды ехала в своем троллейбусе, с пузырьком в сум­ке, и вдруг вижу — стоит... Шляпа, волосы длинные, а из-под пальто — черная ряса до полу. И ни на кого не смотрит. "Изви­ните, — я ему говорю, — Вы Витя Чиж?" Он посмотрел и говорит: "А вы Алла."

Мы учились с ним в одном классе. Чижиков. В детстве он такой... хвастунишка был, А тут молчит и все время вниз смот­рит. Сказал, что на войне был два года. И посмотрел так, — мол, поняла или нет? А потом в семинарию поступил.

Мы с ним до-олго шли по набережной. "Витя! — говорю. — Помоги мне! Спаси меня от меня!" А он — не поднимая глаз: "Чи­тай "Евангелие", "Деяния апостолов". Там все сказано." Он... Не нужна ему моя исповедь, не может он... Потому что у него свое в голове что-то.

Он тоже с вывихом, отец Виктор. Он алкоголик. От того, что видел там, и что сам делал, на войне.

Зато он меня на службу взял. На работу. Сижу в конторке, свечи продаю, иконки, записки принимаю — за здравие, за упокой. Люди подходят размягченные, говорят шепотом. И я им кланяюсь все, кланяюсь: «Что ж поделаешь? Бог дал, бог взял, и мы там будем.»