Обещание Макса (стр. 16 )

КРАСОВСКИЙ нашел подсвечник, зажег свечи.

Он ушел от меня, муж. Я одинока, как помойная крыса, Алеша. Пока бы­ла в театре, он терпел мою гульбу. Актриса! А тут не стал терпеть. Как-то пришла домой, было около двух ночи. «Где ты была?!» Я: «Я была у зубного врача. А что та­кое? У протезиста!» И самое смешное — что он, действи­тельно, протезист-стоматолог, Георгий Павлович, Гога. Ах, ка­кие у него усики!.. Тебе не надо, Алеша? Я имею в виду стома­толога? Он будет называть тебя «лапочка». «Все, все, лапочка, уже не больно.»

Это было год назад. Мне было так весело!.. Мы пили джин с тоником... Что я сказала ему, мужу: «Брось. Брысь!» И он бросил. Меня. Ах, да, он еще разные слова говорил, например: «Блядь старая, да на тебе пробу ставить негде!» И еще: «Сколь­ко ты ему платишь?» Я (смеясь): «Нисколько! Мы друг другу себя подарили!»

Интересно... смердящие и орущие — у них своих слов нет, ты замечала, Алеша? У них все общее. «Блядь», «однако», «отнюдь».

С тех пор я ни разу не пила джин с тоником. Ах!.. Боб, вы не знаете, что такое год прожить одной... одному, когда начинаешь забывать свое имя. И никто в глаза не смотрит, кро­ме самой себя в зеркале. И никто не говорит: «Леля»... Чем за­рабатываю? Бог знает, чем. Радио «На семи волнах»... В каком-то дурацком мыльном сериале «Дом, где почта и аптека», три раза в неделю по полчаса запись...

И вот достала я из стола, из нижнего ящика, пухлую жел­тую папку с бумагами, тоже желтыми, как моча. Мои стихи... Решила вернуться к этому. Боб, запомните: ни к чему нельзя вер­нуться, ни к тому, ни к этому. И ни к кому. Творчество, как любовь, не любит перерывов.

"Вьется жизни, вьется

Серебряная нить.

Раз — и оборвется.

И как соединить?"

А потом появилась старуха сумасшедшая, австралийка. Я чи­тала ей стихи, написанные тыщу лет назад, а она сходила с ума дальше. Напечатает их в своем альманахе, который выходит тира­жом аж двадцать восемь штук в год!