Политика и право (стр. 2 )

Формирование господствующего также долгое время основывалось также на кровнородственных началах, ему было присуще понимание больше родовой, чем личной части. Геополитическая ситуация на Руси, необходимость консолидации перед лицом внешней угрозы привели к тому, что государственность складывалась в форме деспотии, жестоко подавляющей свой народ. Уничтожение родовой знати, замена его новым опричным, служилым классом повлекли рост холопского правосознания даже в среде правящего класса[8]. Отношения рабской подчинённости деспоту, а по существу отрицание за собой всяческих прав и гарантий нашли отражение в обращении к деспоту даже крупнейших представителей правящего слоя: русские дипломаты, государственные деятели называли себя «последними холопами». Дух лакейства высшего сословия в отношениях с деспотом очень удивлял иностранных путешественников, побывавших в России в XVI – XIX веках. А. Юрганов отмечал, что в выборе деспотического колоссальную роль сыграла гибель именно господствующего класса[9]. Уничтожение последнего происходило не только в физическом смысле, но и путём превращения его в несамостоятельное, хотя и самое высокое сословие в обществе.

Кроме того, поразительной способностью русского народа, являлось, используя языковые конструкции, то есть фольклор и мифологию, являющуюся его составной частью, определять картину мира для каждого человека, формируя при этом определённый тип мировосприятия, который опосредовался в национальном сознании, становясь культурно-правовой традицией, формирующей уже правовые ориентации русского народа. Постепенно такие культурно-правовые традиции выступают в качестве средств социального регулирования юридически значимого поведения людей, влияющего в свою очередь на правосознание общества в целом и становящиеся неотъемлемым элементом национальной правовой культуры.

Второй этап формирования правовой культуры можно условно именовать этапом развития. Приходится он на конец XVIII – начало XIX веков и характеризуется интенсивным развитием теоретико-правовой мысли в России, а также утверждением позиций различных школ права. Основная борьба в этот период велась между исторической школой права, отвергающей концепцию обязательного соответствия национального права универсальным естественным нормам и не признающей каких-либо ограничений высших указов и установлений, и естественной школой права[10]. В результате такого развития наиболее популярными становятся идеи о неотъемлемых правах и свободах людей, являющиеся основной догмой в концепции естественного права и самым удачным образом перекликающейся со свободолюбивыми настроениями русского общества, но не соответствующей официальной государственной политике.

Судебно-правовая реформа 60 годов XIX века, внёсшая принципиально новые правовые явления в российскую государственность, породила прогрессивные преобразования в сознании людей, ассоциируя при этом право как высшее проявление справедливости. Однако введённые судебной реформой институты были распространены не на всей территории России, так как гласность и независимость судей и присяжных стали представлять определённую угрозу для существующей системы правления. Особенно это касалось политических процессов.

Известный русский юрист и социолог в своих трудах попытался дать детальный исторический обзор неудач русской интеллигенции в воспитании уважения к праву и закону. Он считал, что в России политические интересы всегда брали вверх над нормальным функционированием судебной власти и системы, поэтому, бытующее в то время мнение о том, что русскому народу свойственно стремление к такому типу социальной организации, который превосходил бы тип, основанный на ценностях права, он считал иллюзорным[11].

В сложившемся положении русская либеральная интеллигенция активизировала свою деятельность в сфере правовой культуры. Существенный вклад во внедрение культурно-правовых традиций в правовое пространство России внесли такие русские теоретики, как , , и многие другие, заслугой которых стало внедрение в отечественное правоведение нового юридического мышления и правопонимания. Благодаря им, в России стали развиваться различные правовые течения и школы. отмечал, что русский научный мир может гордиться тем, что именно в русской научно-юридической литературе раньше других было выдвинуто требование изучать право как явление социальное[12].

Наиболее значимым для развития правовой культуры как качественного состояния общественной жизни, кроме судебной реформы, стало распространение идей естественного права, что определило становление правосознания не только на индивидуальном, но и на групповом уровне. Более чаще говорилось о прогрессивной роли русской интеллигенции в формировании сознания народа и ориентирование его на конституционное государство. Так, главной мыслью стала идея о правовой культуре народа как основном средстве создания надлежащего правопорядка в государстве: «Общество должно научить народ понимать свои права и уметь ими пользоваться»[13].

Значимость этого вывода заключалась в том, что впервые в России поднялся вопрос формирования правосознания и правовой культуры всего общества, а не на индивидуальном уровне или в рамках отдельного элитарного социума.

Несмотря на взлёт правовой культуры того времени, в общеконцептуальном плане правосознание русского общества находилось на довольно низком уровне, одной из причин которого по мнению являлось то, что русский человек, какого бы звания он ни был, обходит и нарушает законы всюду, где это можно сделать безнаказанно; и совершенно также поступает правительство[14].

считает, что развитие российской правовой системы в X – XIX веках, восприятие ею византийской культуры, православия, духа позднеримского права, а также североевропейских влияний позволяют сделать вывод о вхождении её в романо-германскую семью правовых систем на правах особой – евразийской – разновидности, и особенности эти заключаются в следующем:

1.  Высокая, приоритетная защита общих интересов, общего дела, дух соборности в ущерб личным притязаниям индивида, его правам и интересам, составляющие смыслосодержательный корень, основание права и правовой культуры как таковых.

2.  Слабость личностного и, следовательно, правового начала в культуре вообще.

3.  Широкое распространение не правовых регуляторов в обществе: моральных, морально-религиозных, корпоративных и т. д.

4.  Отрицательное отношение православной религии к фундаментальным устоям правового общества, а тем самым и к праву, правовой культуре.

5.  Высокая степень «присутствия» государственности в общественной жизни, в государственной идеологии, огосударствление многих сторон общественной жизни, подчинённость права государству и т. д.[15] Возможно, это – реакция на слабость государственного начала на ранних этапах российской истории. Здесь же можно указать и на другую сторону медали: обусловленное огосударствлением общественной жизни слабое развитие структур гражданского общества, которые и обеспечивают во многом эффективность правового регулирования в странах с развитым правовым государством, развитой правовой системой.

Третий этап стал переломным в истории российской государственности и связан он с созданием Советского государства. Советская правовая культура как результат первого позитивного опыта рабочего класса по возведению своей правовой идеологии в ранг общеобязательной, государственной и внедрению этой идеологии в сознание остальных слоёв населения Советского Союза представляет собой уникальное явление в русле мировой цивилизации, оказавшее существенное влияние на ход развития правовой культуры всех стран мира. Демократические преобразования в развитых капиталистических и иных странах в этот период проводились с учётом существования в мире первого пролетарского государства, которое выступало пионером в расширении экономических, политических и иных прав рабочего класса и малоимущих слоёв населения.

Особенности российской правовой культуры советского периода наиболее полно проявились в таких её компонентах, как правовая идеология и правовая наука, правовая психология основной массы населения, система законодательства и правовая политика советского государства.

Широкое распространение в советской правовой системе получила марксистская теория права, которой советское правоведение не было до конца последовательным и верным. Это сближало её с религиозными правовыми системами, которые также основаны на идеологии, но только религиозной, и зависят от официальных толкователей её истин и положений. В советской правовой системе идеологизация находила своё яркое выражение в социально-классовом, а не в строго юридическом подходе к субъектам права, в том числе обвиняемым, как в романо-германской или прецедентной системах права.

Идеологизированность правовой системы проявлялась также в приверженности её всевозможным политическим кампаниям, театрализованным судебным представлениям – «судебным» процессам над «врагами народа», в ориентации не на закон и закреплённые в нём строгие юридические критерии, а на общий партийный дух – линию партии и указания партийных вождей. В первое время после 1917 года основным источником права было революционное правосознание, впитавшее идеологию большевизма. В последующем законодательство использовалось главным образом не для регулирования общественных отношений, а для пропаганды коммунистической идеологии.

С организационной точки зрения идеологизация правовой системы проявила себя в прямом вмешательстве коммунистической партии в юридическую практику – правотворчество, правоприменение, юридическое образование, в занятие всех мало-мальски важных постов в правоохранительных органах членами партии, в отправлении её лидерами в отдельные периоды советской истории судебных функций (знаменитые «двойки», «тройки»). Так, судебная система находилась в полной зависимости от партийной «верхушки», а её деятельность отличалась карательной направленностью против инакомыслящих, инквизиционными, следственными и судебными процедурами, нарушением права обвиняемого на защиту, объективным вменением (к уголовной ответственности, например, привлекались члены семьи изменника Родины даже в том случае, если они ничего не знали и не могли знать о его действиях), жестокостью (расстрел за хищения социалистической собственности в любых формах и размерах, уголовная ответственность за нарушение трудовой дисциплины, возможность применения за ряд преступлений высшей меры наказания – расстрела – для лиц с двенадцатилетнего возраста). Кроме того, до середины 50 годов XX века были распространены партийные внесудебные расправы, проводился массовый террор, что позволяет говорить лишь о псевдоюридической природе этих действий и органов, их осуществляющих, но не о праве как таковом.

Коммунистическая идеология прививала правящему слою отрицательное отношение к праву, а затем и воспитываемому в этом духе населению. Право воспринималось как вынужденное зло, подлежащее преодолению и отмиранию в будущем. В советской юридической литературе того времени право оценивалось как контрреволюционный предмет, как ещё более опасное, чем религия, снадобье, как опиум для народа. Роль закона практически сводилась на нет, так как общие, принципиальные положения устанавливались партийными директивами, а «технические», детальные вопросы социально-правовой регламентации разрешались в ведомственных актах органов управления. Большую роль играли секретные, нигде не пудликуемые директивы и указания партийных органов разного уровня, других ведомств и их должностных лиц.

В последствии советская власть стала использовать право и государство, их мощные регулятивные возможности, как инструменты в своих зачастую асоциальных интересах. Так зародилась глубокая деформация общественного правосознания – правовой нигилизм.

Провозглашался абсолютный примат интересов государства над интересами личности. Государственные преступления подлежали самым суровым наказаниям, посягательства на социалистическую (государственную) собственность наказывались более сурово, вплоть до смертной казни, чем на личную собственность. Государственная собственность в гражданско-правовых отношениях подлежала приоритетной и исключительной защите, на что были ориентированы все правоохранительные и правоприменительные органы и их должностные лица.

Правовая система Советского государства основывалась в целом на идее обязательств гражданина перед государством. Между этими двумя субъектами превалировал дозволительный правовой режим для первого и разрешительный для второго, которому можно было делать лишь то, что ему разрешало государство; последнее же могло запрещать всё, что считало нужным и полезным для дела строительства социализма и коммунизма.

Начиная с конца 30 годов XX века, в российском правоведении безраздельно господствовало позитивистское понимание права как совокупности законов, принимаемых государством. Электическое соединение юридического позитивизма с основами марксистского учения об обществе, государстве и праве не способствовало творческому развитию последнего и даже, наоборот, низводило творческое овладение им к одностороннему подбору нужных цитат и соответствующих положений из работ основоположников марксизма, то есть подмене диалектико-материалистического познания права формально-логическим, догматическим анализом. Характерно, что из среды юристов не вышло ни одного сколько-нибудь видного представителя диссидентского движения ни в период его становления, ни на стадии его расцвета. «Основательные» критики советского права появились лишь после распада СССР, его замены российским правом, ориентированным на рыночные отношения и развитие частной формы собственности[16]. К сожалению, современная научная мысль российских правоведов направлена лишь на выявление слабых, негативных сторон советского права, но не обращает внимание на позитивное в недавно существовавшем праве, например, демократические институты народовластия, которые пока что не имеют широкого распространения в современных западных государствах, активное участие рабочих и иных трудящихся в представительных органах государства, право избирателя на досрочный отзыв депутата представительного органа государства, право населения на участие в обсуждении важных для жизни общества законопроектов, вовлечение в осуществление функций государства, в деятельность государственных органов общественных организаций. Подобная позиция на наш взгляд не в состоянии способствовать полноценному формированию правосознания современного российского гражданина в отношении исторического развития российского государства и отдельных его институтов.

Российские правоведы, лишённые свободы научного творчества и вынужденные слепо следовать правовой идеологии, выражаемой решениями съездов и пленумов партии и высказываниями её лидеров, не только не развивали марксистское учение о праве, но даже, в некоторой степени, деформировали его содержание и сущность.

Однако, как указано выше, не все институты советского права были негативными. Так, Конституции СССР и РСФСР закрепляли ряд прогрессивных политико-правовых институтов, государственных органов и учреждений, ориентированных на активное и действенное участие населения в деятельности государства, его правотворческой, правоприменительной и правоохранительной деятельности.

Последний этап развития правовой культуры ознаменован появлением нового постсоветского государства - Российской Федерации. Существенно пересмотрены ориентиры и ценности жизни общества (правовой, политической, экономической, духовной), наметился стремительный прогрессивный шаг развития российского общества в сторону признания и уважения права, демократических начал и формирования гражданского общества и правового государства, его взглядов на научную и правовую действительность.

В современных условиях отечественная юридическая мысль находится на новом этапе, при котором последняя оказывает позитивное воздействие на стабилизацию и оздоровление правовой атмосферы России, создает необходимые теоретические предпосылки для принятия жизненно необходимых для общества решений, соответствующим мировым требованиям[17]. Такой этап развития теоретической мысли принято именовать этапом динамики (он совпадает с современным этапом развития современного государства), в котором формируется целостная концепция правовой культуры, основанная на цивилизационных подходах к праву и правовой науке.

Исследования в области становления и развития правовой культуры российского государства показали, что процесс становления и развития правовой культуры носит вовсе не спонтанный, неуправляемый характер, в нём существенную роль играют некоторые факторы, во многом зависимые от воли и действий отдельных индивидов общества или его социальных групп. Однако все изменения в правовой культуре должны протекать упорядоченно.

В научных кругах существует мнение, что установление новой правовой культуры в обществе в будущем зависит от наличной, сегодняшней правовой культуры людей, профессионально занимающихся законотворчеством, правоприменительной и правоохранительной деятельностью. Но и их культурный уровень, в свою очередь, зависит и даже определяется в массе своей той правовой культурой, которая господствует сегодня в России[18].

Так, Президент Российской Федерации, выполняющий на современном этапе одну из функций - ориентира в области формирования и развития правовой культуры государства, в соответствии с пунктом «е» статьи 84 Конституции Российской Федерации[19] обращается к Федеральному Собранию с ежегодными посланиями о положении в стране, об основных направлениях внутренней и внешней политики государства. Председатель Конституционного Суда Российской Федерации, характеризуя Послание Президента Российской Федерации Федеральному Собранию от 01.01.2001, отметил его высокую правовую культуру: «Практически в каждом разделе Послания в той или иной форме Президент говорит о праве, как основе жизни и развития государства и общества, оценивает политические и демократические процессы через призму права. Это свидетельство высокой правовой культуры Послания». Он подчеркнул, что за утверждение принципов права необходимо бороться: «Иначе Россия окажется неконкурентоспособной в мире, а благополучие её граждан без реализации правовых идей окажется невозможным». Зорькин высказал мнение, что Президент недаром упомянул в Послании слова великого мыслителя и философа Ильина и теоретика государства и права Петражицкого. «Ильин – это отец российской стратегии сильного государства, основанного на праве, рациональной экономике и гуманизме; государства, не вмешивающегося в личную жизнь граждан, но определяющего приоритеты и направления развития страны», - сказал В. Зорькин. «Великие мыслители в России всегда были и будут. Только Россия, как правовое государство, на протяжении веков терпела фиаско. Возможно, потому, что мыслители были не поняты, не услышаны властью», – отметил председатель КС, подчеркнув, что воспринял упоминание Президентом этих имён, «не только как проявление эрудиции Президента, но и как ориентир, стратегическое направление движения на долгие годы»[20].

Подобные высказывания высших должностных лиц не могут оставить равнодушными, в позитивном смысле, исследователей правовой культуры, так как дают дополнительные стимулы для многогранного, не обременённого стереотипностью взглядов изучения данного явления посредством научного подхода к этой сфере общественной жизни.

Следовательно, на современном этапе не поставлена точка в изучении категории правовой культуры, а лишь только актуализированы проблемы правовой культуры, её становления, формирования, развития, решить которые предстоит в будущем.

Об источниках (формах) юридических знаний

Юридический язык настолько специфичен, что название статьи нуждается в пояснении. Мы обращаемся к юридическим знаниям с точки зрения их источников (форм) и пытаемся иначе, чем это обычно делается взглянуть на традиционную для теории государства и права проблему правосознания.

Если поставить перед собой вопрос – откуда люди извлекают юридические знания, какие знания относят к юридическим, что они считают юридическими знаниями, то можно столкнуться с проблемой, аналогичной проблеме «источников (форм) права». За ней стоит похожий вопрос – откуда люди извлекают юридические нормы, что они считают правовыми нормами, какие нормы к ним относят. Сама эта проблема в отечественной теории государства и права разрабатывается испокон веку, но, несмотря на продолжительные дискуссии, в советской юриспруденции было принято понятие «источники права», которое раскрывалось обычно через термин «формы права»[21]. В последние годы подходы стали меняться. Понятие «формы права» воспринимается многими как более адекватное. Разделы юридических учебников, в которых рассматриваются источники права, все чаще называют «формы права»[22], «формы выражения, или источники права»[23], «формы права и правотворчество»[24], «нормы и формы (источники) права»[25], «формы (источники) права»[26]. Наряду с этими заголовками сохраняется прежнее привычное для аналогичных разделов название «источники права»[27]. В юридических энциклопедических справочниках кроме статьи об источниках права, появились статьи о формах права, где «источники права» стали называть «условным юридическим термином»[28]. Правда, статьи, посвященной формам права в обновленном справочнике под редакцией не найти[29]. О смысле соотношения терминов «источник» и «форма» в современной теории государства и права можно судить по такому определению: «Юридическими источниками, или формами права являются официальные формы выражения и закрепления (а также изменения или отмены) правовых норм, действующих в данном государстве»[30]. Нужно иметь в виду, что далеко не все юристы с приведенным определением согласятся. Так обстоит дело с «источниками» и «формами» права на юридическом языке.

В современном русском языке русское по происхождению слово «источник» имеет четыре значения: во-первых, естественный выход подземных вод на поверхность земли; родник, ключ; во-вторых, то, что дает начало чему-либо, служит основой для чего-либо; в-третьих, тот, кто (то, что) дает какие-либо сведения, осведомляет о чем-либо; в-четвертых, письменный памятник, документ, используемый в научном исследовании[31]. Только первое из этих значений не имеет отношения к нашему вопросу. Подставляя искомое, получим, что источник права – это во-первых, то, что дает начало праву, служит основой для права; во-вторых, тот, кто (то, что) дает правовые сведения, осведомляет о праве; в-третьих, письменный памятник, документ, используемый в юридическом исследовании. Латинское по происхождению слово «форма» в современном русском языке имеет двенадцать значений – от «внешние очертания, наружный вид предмета» (1), до «средство внешнего выражения грамматических категорий, взаимоотношений слов и предложений» (12)[32]. Среди этих значений самые близкие в нашем случае – «способ существования содержания (вещественного), неотделимый от него и служащий его внешним выражением» или «тип, устройство, способ организации чего-либо» (3); «способ осуществления, проявления или выражения чего-либо» (5); «установленный образец, порядок чего-либо» (8); «видимость, внешняя сторона чего-либо, не отражающая сути дела» (9), т. е. – всего четыре. Подставляя искомое получаем, что форма права – это, во-первых, способ существования права, неотделимый от него и служащий его внешним выражением или тип, устройство, способ организации права; во-вторых, способ осуществления, проявления или выражения права; в-третьих, установленный образец, порядок права; в-четвертых, видимость, внешняя сторона права, не отражающая сути права.

Не сложно повторить эту нехитрую операцию, подставляя в приведенные значения «источников» и «форм» вместо слова «право» слова «юридические знания». Получится, что точно так же, как другие в вопросе с «источниками (формами) права», мы с проблемой «источников (форм) юридического знания», пытаемся зафиксировать не только состояния юридической просвещенности или посвященности, но и самого процесса порождения, возникновения, появления юридических знаний.

Являясь частью правосознания, юридические знания связаны с правовой системой общества. Пытаясь определить место правосознания в правовой системе общества, мы понимаем под последней весь массив нормативных юридических актов и сопутствующей юридической практики, связанных и движимых правовой идеологией. Правосознание трактуется в двух основных смыслах. Во-первых, можно считать правосознание самодостаточным способом существования юридического наряду с правотворчеством, правоприменением, правосудием, чем в институционной совокупности исчерпывается любая правовая система. Во-вторых, можно считать правосознание органичной частью правотворчества, правоприменения, правосудия, т. е. специфической деятельностью, не только обеспечивающей многосложное функционирование институтов правовой системы, но и определяющей смысл и направление ее развития в целом через правовую идеологию. При этом правовая идеология остается лишь частью правосознания. Для идентификации источников политико-правовых знаний прежде всего необходимо понять своеобразие юриспруденции как деятельного двуединства получения знания и применения этого знания. Юриспруденция как правотворческая, правоприменительная и правоохранительная деятельность неотделима от юриспруденции как познавательной деятельности, включающей в себя накопленные знания и исследования по получению новых знаний. Юриспруденция в целом специфична тем, что включена в механизмы саморегуляции общества, относящиеся к его политической подсистеме. Политические механизмы своеобразны и самодостаточны, они не могут быть сведены к механизмам саморегуляции, присущим экономической, социальной или духовной подсистем общества. Юриспруденция всегда связана с органами и институтами политической власти, только через них она соприкасается с механизмами власти экономической, социальной, духовной.

Практически без оговорок мы можем утверждать, что чем богаче по объему, чище и достовернее по содержанию знание о механизмах экономического саморегулирования общества, т. е. экономическое познание, тем лучше результаты экономической деятельности - прибыльнее производство, выше благосостояние людей и т. п. С известными оговорками мы можем утверждать, что результаты социологического познания, последовательно реализованные в социальном планировании, позволяют снять, связанное с неравенством, социальное напряжение, урегулировать социальные конфликты, поддерживать и укреплять социальное равновесие в обществе. Без всякого сомнения, мы можем утверждать, что чем многообразнее духовные искания людей - светские или религиозные, научные или художественные, – тем выше человеческая удовлетворенность от постижения всегда многоликой и ускользающей от людей истины. Но кто возьмется сказать, что чем богаче по объему, чище и достовернее политико-правовое знание, тем свободнее люди, тем искусней, профессиональней, добросовестней и справедливей политики и госслужащие? о реальном значении юридической науки для развития общества, т. е. о том, насколько взаимосвязаны научные политико-правовые знания и повседневная политико-правовая жизнь людей (взятая в самом широком смысле как общественная саморегуляция, включая деятельность государства по управлению обществом и пр.), можно судить по таким хорошо известным нам феноменам как «советское общество» и «марксистско-ленинская юридическая наука». И само «советское общество», каким его не считай – самым передовым и высокоразвитым на планете, как говорится в Конституции СССР 1977 г. или, как пишет , «разрушенным обществом», воплощенным разложением всей общественной системы[33], – и сама «марксистско-ленинская юридическая наука», позволявшая этим обществом научно управлять, благополучно сосуществовали долгие годы. Марксистско-ленинскую науку тоже можно назвать «анти-наукой» или еще как-нибудь суровей. Но как советская наука, так и советское общество были реальностью в течение многих и многих лет. Получается, что никакая «анти-наука» не способна погубить общество и никакое «анти-общество» не способно погубить науку.

Представляя собой по общепринятым представлениям адекватное и обоснованное убеждение, знание существует либо в умениях (практическое знание, знание-умение, «знание как»), либо в информации (достоверное представление, истинностное знание, «знание что»). Различается обычно три основных вида знания – перцептивное (чувственно данное), повседневное (здравый смысл), научное (получаемое эмпирически и теоретически). Ни один из названных видов знания не может считаться первичным, но ни один из них не является и самодостаточным, независимым или безошибочным[34]. Юриспруденция, взятая как правосознание, существующая во взаимодействии с самою собой как правотворчеством, правопримением и правосудием, не сводится ни к науке, ни к здравому смыслу, не может безоговорочно считаться только умением или только информацией. Кроме того, юриспруденция как правосознание в своем строении органично включает в себя правовую идеологию и философствование. Научное знание – будь то знание эмпирико-прикладное или чисто - теоретическое, в его юридическом выражении не тождественно ни правовой идеологии, ни философии права. Юридическая наука отличается от правовой идеологии и философии права точно так же, как отличается наука вообще от любой философии или любой религии, несомненно выполняющих практико-познавательные функции. В этом своем практико-познавательном назначении никогда наукой философия и религия преодолены или вытеснены быть не могут. Философ, юрист, политик или идеолог, как и человек любой другой профессии или призвания обладает определенной суммой юридических знаний, точно так же как любой из них обладает определенной суммой, скажем, математических или химических знаний. Вопрос заключается в специфике юридических знаний как таковых (или математических, химических как таковых) и особенностях этих знаний на уровне конкретного носителя.

Юриспруденция научная и вненаучная

В своей классификации наук () отнес право вместе с богословием к группе «гетерономных» наук, которые невозможно причислить ни к наукам «отвлеченным» (естествознание, математика и пр.), ни к наукам «прикладным» (техника, педагогика и пр.), поскольку юриспруденция и богословие как науки обращены на объекты специально произведенные людьми (артефакты) – конкретные тексты, созданные для определенных целей[35]. Юриспруденция как правосознание в его научном выражении получает эмпирические и теоретические знания о самой себе, как воплощенной в правотворчестве, правоприменении и правосудии. Каждая из трех названных последними ипостасей юриспруденции выступает в строго определенных процессуальных формах и строго определенных текстах, обычно нормативных. Поэтому объекты, которыми занимается юриспруденция, всегда конкретны, их никак невозможно спутать с другими объектами. Юридические знания невозможно извлечь ни из чего кроме правотворчества, правоприменения, правосудия. К тому же, как тонко заметил () юриспруденция «распространяет свое изучение одинаково на правое и неправое, кладя в основу отграничения предмета своего исследования не различение правого от неправого, а права от того, что не есть вовсе право»[36].

Еще в середине XIX века (), указывая на необходимость для подлинной науки добиваться освобождения от пут «ежедневной практики», сетовал на особенную отсталость в этом деле юриспруденции. Все науки возникли на почве ежедневной практики, последней целью всех наук останется служение многообразным требованиям жизни, но постепенно они стали отделяться от практики. В науках о явлениях природы такое разделение вполне осуществилось. В науках о человеческом обществе преобладает «теоретизирование обыденного воззрения», когда на первом месте стоят «изыскания о различных мероприятиях, которые должны послужить устранению или смягчению тех или других общественных зол. Это изыскание не поставлено на какую-либо вполне прочную, научную почву. Оно ведется самостоятельно и обособленно и признается за исчерпывающее научную деятельность». В юриспруденции преобладает либо толкование действующих правоотношений и систематизирование их с целью облегчения судебной практики, либо критика существующих учреждений и поиск способов их преобразования[37]. Сказанное тогда, можно счесть за сказанное сегодня. Юриспруденция действительно косна по самой своей сути, но не хочет с косностью мириться.

Возвращаясь к представлениям о специфике юридической науки, отнесенной им к наукам гуманитарным, отметим, что он считал все известные тогда общенаучные методы применимыми и в юридической науке. В правоведении они обретают вид ветвей, соответственно, во-первых, философии права, оперирующей «понятием-идеей»; во-вторых, истории права, применяющей «индивидуальное понятие»; в-третьих, психологии и социологии права, представляющих здесь естественно-научное «понятие-закон». Так появляются три ветви чистой науки права, которые практически воплощаются в правовом образовании, правовой политике, правовой технике. По мнению , ко всему этому научному арсеналу примыкает, находящаяся вне его, обширная область «догматической юриспруденции, изучающей право как законченную систему подлежащих исполнению норм поведения». Именно поэтому он считал, что правоведение сродни богословию[38].

Как видно, , один из наиболее глубоких русских правоведов начала XX века, очень много сделавший для дидактики и методики юридического образования, был хорошо знаком с принятыми к тому времени в передовых (опять же на то время), философских и научных кругах представлениями о принципиальной несводимости и незаменяемости, как орудий познания, науки, философии, идеологии (религиозной и светской), житейского здравого смысла. Так, () проникновенно показывал эту несводимость, разъясняя сущность научного мировоззрения, как особого создания и выражения человеческого духа, наравне с которым «проявлением той же работы служат религиозное мировоззрение, искусство, общественная и личная этика, социальная жизнь, философская мысль или созерцание»[39]. Сказанное Вернадским, перекликается с вполне компетентным наблюдением академика (). Великий русский физиолог писал: «Жизнь отчетливо указывает на две категории людей: художников и мыслителей. Между ними резкая разница. Одни-художники-захватывают действительность целиком, сплошь, сполна, живую действительность без всякого дробления, без всякого разъединения. Другие-мыслители-именно дробят ее и тем как бы умерщвляют ее, делая из нее какой-то временный скелет, и затем только постепенно как бы снова собирают ее части и стараются их таким образом оживить, что вполне им все-таки так и не удается»[40]. Несколько лет спустя, Вернадский раскрывал специфику науки с не менее впечатляющей силой выражения: «Есть одно коренное явление, которое определяет научную мысль и отличает научные результаты и научные заключения ясно и просто от утверждений философии и религии, – это общеобязательность и бесспорность правильно сделанных научных выводов, научных утверждений, понятий, заключений. Такие факты и такие обобщения, если и создаются временами философией, религией, жизненным опытом или социальным здравым смыслом и традицией, не могут быть ими, как таковые, доказаны. Ни философия, ни религия, ни здравый смысл не могут их установить с той степенью достоверности, которую дает наука. Их факты, их заключения и выводы все должны быть опробованы на оселке научного знания»[41].