Политика и право (стр. 3 )

Эти представления выдающихся естествоиспытателей соответствовали тем, что излагались такими русскими юристами-философами, как , различавшими науку, как искание истины ради самой истины, и философию, как истолкование смысла жизни. Науки заняты объяснением и описанием действительности и на большее, не переставая оставаться самими собой, они претендовать не могут. Философия, в отличие от науки, – сосредоточена на понимании и истолковании смысла и значения сущего. Кроме этого, сама наука подразделяется на ту, что изучает природу, и ту, что изучает культуру. Различие между естественными науками и науками о культуре заключается в методе познания. Первые – ищут законы действительности, формулируют понятия общего содержания, подводят частное под общее, т. е. действуют «генерализирующим» образом. Вторые – направлены на изучение единичного и особенного, т. е. пользуются «индивидуализирующим» методом. Что касается юриспруденции, то она хотя и рассматривает явления культуры, стремится к известного рода систематизированию, а значит – не может быть безоговорочно отнесена ни к наукам о природе, ни к наукам о культуре[42].

Дело в том, что юриспруденция (как любая наука) хотя и занята объяснением и описанием действительности, но действительности особого рода, такой действительности, которая целенаправленно создана человеком и всегда кон­кретно определена со стороны государства. А такая действительность не может быть познана без привлечения средств понимания и истолкования, т. е. средств преимущественно философских, а не исключительно научных. При этом, являясь наукой и не переставая ею быть, своей собственной философии юриспруденция создать попросту не может, она применяет ту или иную конкретную философию уже имеющуюся в наличии, а если сама берется за создание таковой, то ничего кроме недоумения обычно не вызывает. Историк римского права и цивилист () писал: «Многолетняя работа над самыми жгучими вопросами гражданского права привела автора уже давно к тому убеждению, что все эти вопросы теснейшим образом связаны с основными вопросами философии права вообще»[43]. Сам Покровский, как, впрочем, и , разделял неокантианскую философию, в том виде, каком излагали ее Э. Ласк () и Г. Радбрух ()[44]. Можно заметить, что многие ученые, вне зависимости от сферы специализации, на каком-то уровне погружения в науку начинают превращаться в мудрецов (как математик и химик ()) или считать себя мудрецами (как физик ()). Несомненно одно – в каждой сфере научного познания есть уровень, на котором любой серьезный специалист перестает быть уверенным в чем-либо до конца. Известно, что Цицерон (106-43 до н. э.) – государственный деятель и практикующий юрист – много занимался наукой, но последний из своих диалогов - «Гортензий», посвятил высокому значению философии и важности ее изучения[45]. Скорее всего, именно это обстоятельство выражается в том, что, скажем, или () начинают размышлять о праве как философы, не переставая быть юристами. Своих собственных средств познания у юриспруденции, как считал, (), всего три – критика, толкование, извлечение общих начал из конкретного материала и приведение их в единую систему[46]. Все остальные средства познания лишь применяются юриспруденцией. Таковыми, как показал , становятся средства философии, истории, психологии и социологии.

О том, насколько, сформулированные еще в начале XX века выводы, оказались не востребованными в отечественной юриспруденции, можно судить хотя бы по работе , который писал в конце этого века: «Важно иметь в виду, что наличие таких юридических (по своему предмету и методу) дисциплин, как философия права, социология права, юридическая антропология, правовая кибернетика и т. д., вовсе не исключает формирования таких же по своему наименованию дисциплин, которые, однако, по своему предмету и методу относились бы к смежным наукам. Так, наряду с философией права как юридической дисциплиной успешно развивалась (например, Гегелем) и отчасти продолжает развиваться (с позиции неокантианства, феноменологии и т. д.) и в XX в. философия права как философская дисциплина (наряду с другими особенными философскими науками - философией природы, философией религии и т. д.) Точно так же возможны и желательны и социология права в виде социологической дисциплины, юридическая антропология как антропологическая дисциплина, правовая кибернетика – в рамках кибернетики и т. д.»[47] Приведенное рассуждение было бы основательным, а не просто интересным, если бы смог назвать хотя бы кого-нибудь из представителей «юридической философии права», если такие есть, чтобы мы смогли понять разницу между ними и Гегелем (), как представителем «философской философии права». Если следовать логике одного из самых печатаемых сегодня правоведов, то есть «юридическая социология права» и «социологическая социология права», «юридическая антропология права» и «антропологическая антропология права», «юридическая правовая кибернетика» и «кибернетическая правовая кибернетика» и т. д. Вот только кем в юридической антропологии считать, скажем, Н. Рулана?[48] Если антро­пологом, то кого можно считать юристом? А кем считать в социологии права ()? Представителем юридической социологии права, которую он фактически создал, или «социологической социологии права»?[49]

Очевидно, в действительности, никакого раздвоения наук не происходит. В науке хорошо известны как дифференциация, так и интеграция научного знания. Об этом достаточно много было сказано в свое время тем же . Отметив, что углубление научного знания ведет к непрерывному росту количества гуманитарных наук, он писал: «В наше время рамки отдельной науки, на которые распадается научное знание, не могут точно определять область научной мысли исследователя, точно охарактеризовать его научную работу. Проблемы, которые его занимают, все чаще не укладываются в рамки отдельной, определенной, сложившейся науки. Мы специализируемся не по наукам, а по проблемам»[50]. Если Вернадский для юриспруденции не авторитет, то не лишне будет вспомнить о (). Характеризуя имеющиеся в теоретической юриспруденции течения, он связывал их появление с освоением и применением к познанию права средств других гуманитарных наук. Полученные таким путем знания способны обогатить теоретические представления, но не могут помешать стремлению сформулировать общую теорию права[51].

В общей теории права складываются разные способы понимания, у каждого из которых есть своя история, но ни один из них не превращается в особую науку. Социологическое, психологическое, нормативистское, метафизическое или теологическое правопонимание существуют как течения в общей теории государства и права. Заменить общую теорию права и государства философией права или социологией права, юридической антропологией или правовой кибернетикой невозможно. Но применять в исследованиях по общей теории государства и права знания, полученные в смежных областях науки необходимо. Еще больше пользы принесет изучение права в этих смежных областях науки, проводимое наряду или параллельно с разработкой теории государства и права.

Сказанное особенно актуально в современном юридическом образовании, предусматривающем изучение теоретико-исторических, отраслевых и специальных юридических наук. Следует подчеркнуть, что все эти науки взаимосвязаны и изучение любой из них предполагает одновременное изучение других. Однако до сих пор это делается применительно к отраслевым и специальным наукам, тогда как науки теоретико-исторические изучаются преимущественно на первом году обучения. Представляется, что изучение философии права, социологии права, юридической антропологии, так же как и юридической психологии или правовой информатики становится принципиально важным в юридическом образовании в силу стабильности их содержания, а также ненацеленности на конкретную область применения. Отраслевые и специальные нормативные материалы за время учебы студентов заметно обновляются и учебный процесс, да и наука не способны за ними угнаться. Многое из полученных в годы учебы знаний вообще в дальнейшей работе не понадобится или может быть с большим успехом усвоено на практике, тогда как пробелы теоретико-исторического свойства в дальнейшем невосполнимы.

Юридический здравый смысл

Можно предполагать, что юриспруденция как правоведение возникает раньше политико-правовых теорий. Юриспруденция – прикладная наука. Политико-правовое учение – это либо теория правоведения, либо философия права, либо правовая идеология, либо еще что-то. В своей научной части юриспруденция органично сливается с развитием государства и права. Она просто неотделима от этой истории поскольку выступает технологией права – изучением права и научением праву в целях его функционирования. В этой части юриспруденция выступает как сторона того, что можно назвать «наукой властвования». Одновременно существует и та ее часть, которую можно назвать «наукой претерпевания власти», т. е. повседневные правовые знания самого подвластного населения. И то, и другое многие считают здравым смыслом. () на этот счет выразился афористично: «Человек сотворен быть не ученым, а благоразумным»[52]. И еще: «Быть просвещенным есть быть здравомыслящим, не ученым, не политиком, не педантом. Можно судить справедливо и по правилам строжайшей логики, не читав никогда схоластических бредней о сей науке…»[53].

Своеобразие юриспруденции в том, что она всецело практична. Политико-правовая деятельность тождественна политико-правовому знанию, потому что само это знание обретается в политико-правовой жизни, зависит от степени соприкосновения с политико-правовыми явлениями, простирающейся от обыденного пребывания в политико-правовых условиях до управленческой политико-правовой деятельности и научного исследования. Вплетенное в политико-правовую реальность знание о ней будет разным не только на уровнях обыденного претерпевания профессионального занятия, но и на уровнях научного исследования. Но во всех случаях такое знание будет непосредственным осмыслением и преодолением опыта, практическим знанием о политико-правовой сфере. При этом не стоит забывать, что каждый человек, появляясь на свет, застает политико-правовую сферу уже готовой, не обладая о ней никакими знаниями, кроме тех, что уготованы ему средой и судьбой, а покидая этот мир, он сознает, что знает о политике и праве не больше, чем младенец. Весьма печальные размышления на этот счет оставил нам (). осмысляя судьбу Р. Оуэна (), не понятого современниками-англичанами и американцами, он писал: «С той минуты, когда младенец, улыбаясь, открывает глаза у груди своей матери, до тех пор, пока, примирившись с совестью и богом, он так же спокойно закрывает глаза, уверенный, что, пока он соснет, его перевезут в обитель, где нет ни плача, ни воздыхания, - все так улажено, чтоб он не развил ни одного простого понятия, не натолкнулся бы ни на одну простую, ясную мысль. Он с молоком матери сосет дурман; никакое чувство не остается неискаженным, не сбитым с естественного пути. Школьное воспитание продолжает то, что сделано дома, оно обобщает оптический обман, книжно упрочивает его, теоретически узаконивает традиционный хлам и приучает детей к тому, чтоб они знали не понимая и принимали бы названия за определения. Сбитый в понятиях, запутанный словами, человек теряет чутье истины, вкус природы»[54].

Действительным и общезначимым для кого угодно является только то непосредственное, обыденное по существу, знание, которое выражается в политико-правовом поведении основной массы людей лишь пребывающих в политико-правовых условиях не ими созданных и от них, строго говоря, не зависящих, а также – в профессиональной политико-правовой деятельности на имеющемся в наличии поприще, которая только тешит себя иллюзией всесилия. Но это знание всегда будет разным знанием, хотя и знанием об одном и том же. Одно дело – знать как вести себя в политико-правовой жизни, сталкиваясь с политико-правовыми явлениями в ряду многообразных явлений жизни, основная масса которых вовсе не связана с политикой и представляется людям гораздо более важной, чем политика. Другое дело – осуществлять какую-то политико-правовую роль, действовать в политико-правовой сфере профессионально, вести себя в соответствии или несоответствии с политической должностью, в соответствии или несоответствии с взятыми на себя политическими обязательствами и пр. И в первом, и во втором случае мы обнаруживаем самоценное практическое политико-правовое знание, когда обыденный опыт диктует правила поведения как тем, кем управляют, так и тем, кто управляет или только делает вид, что управляет. Или, говоря иначе, действительны и значимы политико-правовые знания о том, как следует вести себя чтобы выжить (уцелеть), т. е. не вступить в трагичный по последствиям конфликт с властью; и политико-правовые знания о том, как осуществлять власть, т. е. опять же выжить, уцелеть при должности, занять или сохранить ее. И в той и в другой части такого рода нигде незаписанного практического политико-правового знания можно различить историческое и актуальное знание – нынешние способы претерпевания и властвования, опирающиеся на знание о том, как претерпевали и властвовали раньше. Обычно здесь всем хватает опять же только опыта, т. е. овладения тем, как вели себя раньше управляемые и управляющие, а вели они себя, оказывается, всегда и везде одинаково, неизменно не по науке.

Это практическое политико-правовое знание не может не отличаться от политико-правового знания, полученного специально, приобретенного через особым образом организованное изучение политико-правовой действительности, источник которого – специальное изучение политико-правовой сферы, ее исследование, осмысление, изображение в понятиях. Теоретическое знание о политико-правовой сфере всегда создается специально, появляется только как результат целенаправленной познавательной деятельности. Само изучение политико-правовой сферы может определяться как целями практическими, так и чисто познавательными. Вряд ли стоит считать, что изучение политико-правовой сферы всегда и только преследует цели постижения наилучшего способа пребывания или наилучшего способа управления. Нельзя не признавать самодостаточности познавательного интереса, продиктованного одним лишь стремлением познать политико-правовую сферу как можно лучше безотносительно к практическим потребностям. Более того, хорошо известно, что повседневная жизнь в политико-правовой сфере идет вне зависимости от какой-либо теории, а чаще всего вопреки любым теориям – научным, философским, политическим. Нам важно отметить, что в такого рода знании тоже различается собственно политико-правовая теория и ее история.

Раздумья о невостребованности самых высоких достижений человеческого духа, самых острых прозрений истины как в среде правящих, так и в среде подвластных, отнюдь не редкость среди самих политических мыслителей. Так, , много изучавший политику в ее актуальном и историческом смысле, преклонявшийся на студенческой скамье перед наукой и учеными, довольно рано понял: «Ученые трудятся, пишут только для ученых; для общества, для масс пишут образованные люди... Если же из среды ученых какой-нибудь гигант пробьется и вырвется в жизнь, они отрекаются от него как от блудного сына, как от ренегата. Копернику не могли простить гениальности, над Колумбом смеялись, Гегеля обвиняли в невежестве. Ученые пишут с ужасным трудом; один труд только тягостнее и есть: это чтение их ученых писаний; впрочем, такого труда никто и не предпринимает; ученые общества, академии, библиотеки покупают их фолианты; иногда нуждающиеся в них справляются, но никогда никто не читает их от доски до доски»[55]. Чуть позже сходное он заключает и о философах: «.. .Уважение, хранящееся из века в век к древним философам, основано на том, что их никто не читает; если бы добрые люди когда-нибудь их развернули, они убедились бы, что Платон и Аристотель точно такие же были поврежденные, как Спиноза и Гегель, говорили темным языком и притом нелепости»[56].

О смысле знания низов, той массы людей, которой управляют,
() писал: «В первичном нерационализированном познании совершается самое подлинное познание бытия, совершается то касание сущего, которое не может не быть и познанием»[57]. За практическим политико-правовым знанием управляемых скрывается то, что проницательно назвал «бессознательно-удачным социальным приспособлением», «наивно-бессознательным социальным приспособлением» бесконечно далеком и чуждом научно-теоретическому знанию и исследованию, как «добыванию и разработке научного света ради него самого, ради знания и объяснения явлений»[58]. Знание низов покоится на «интуитивном праве». «Громадному большинству обыкновенно вообще неизвестно» то, что «предписывается гражданскими, уголовными законами и т. п.» В повседневной жизни, «поскольку дело идет о сознании и соблюдении прав других или сознании и осуществлении своих прав, фактически люди руководствуются обыкновенно вовсе не тем, что по этому поводу предписывается гражданскими, уголовными законами и т. п., а своим интуитивным правом, указаниями своей интуитивно-правовой совести»[59].

Что касается знания, реализуемого в управленческой деятельности, то его загадка еще сложнее и, скорее всего, никогда не будет раскрыта. размышлял о Наполеоне: «Системы у него не было никакой, добра людям он не желал и не обещал. Он добра желал себе одному, а под добром разумел власть. Какой же у него был секрет?» Объяснение Герцена и сегодня кажется несколько наивным. Он полагал, что Наполеон, как и любой француз, любил подраться и похвастать храбростью, поэтому «одинаковость вкусов совершенно объясняет любовь к нему народа..., он сам принадлежал толпе и показал ей ее самое... Вот отгадка его силы и влияния; вот отчего толпа плакала об нем, переносила его гроб с любовью и везде повесила его портрет»[60]. В дни трагичных для России потрясений писал: «Во всякой власти есть гипноз, священный или демонический гипноз. Существует неразрушимая магия власти, которая лишь переходит из одного состояния в другое». Рационалистические учения «видят во власти не обязанность и тяготу, а право и притязание». Но и для большинства людей устремления Александра Македонского, римских императоров, Наполеона непостижимы. «Все это - безумие, бессмыслица и преступление перед судом рассудочного мещанского сознания, знающего лишь благо людей и людских поколений»[61]. Тридцать лет спустя, пережив фашизм и Вторую мировую войну, находясь на пороге смерти, Бердяев говорил о том же: «Тайна власти, тайна подчинения людей носителям власти до сих пор не вполне разгадана»[62].

Таким образом, все многообразие политико-правового знания содержится либо в повседневном опыте претерпевания власти, носителем которого являются управляемые, и в повседневном опыте властвования, носителем которого являются управленцы; либо в специальном знании о политико-правовой сфере, создаваемом особым путем уже не практиками, а теоретиками и экспериментаторами. В первом случае мы имеем дело с историческим и актуальным практическим знанием, во втором - с историей и самими политико-правовыми учениями. Значит, мы можем различать знание, содержащееся в опыте и навыках управляемых; знание, содержащееся в опыте и навыках управляющих; теоретико-эмпирическое знание. Все три пласта знания, содержащие как историческую, так и актуальную часть представляют собой взаимосвязанные, но не совпадающие сферы знания. Теория может вообще не фиксировать деления людей на управляемых и управляющих, игнорировать саму политико-правовую реальность, идеализировать управленческую деятельность и т. д. Политико-правовое знание управляющих склонно пренебрегать любой теорией, хотя обычно прикрывается какой-нибудь из них, потому что сила и смысл этого знания в том, чтобы действовать вопреки всякой теории, несущей прогноз. Заключается это знание в непредсказуемом искусстве властвования, овладеть которым дано не всем. Политико-правовое знание управляемых склоняется к тому, чтобы не верить не только теоретикам, но и управляющим. Управляемые легче всего претерпевают власть, приспосабливаясь к ней, а для этого вовсе не обязательна теоретическая подготовка. Некоторые из управляемых становятся властвующими не потому, что узнают больше и лучше других, а потому, что обнаруживают политический дар. писал: «В действительности мир организуется не столько на истине, сколько на лжи, признанной социально полезной. Есть социально-полезная ложь, и она правит миром. Истина, чистая истина может быть опасна и разрушительна, она не обладает социальной полезностью и никому не оказывает полезных услуг. Судьба мира и человека трагична вследствие этого коренного дуализма истины и полезности... Страх правит миром. Власть по природе своей пользуется страхом. Человеческое общество было построено на страхе. И поэтому оно было построено на лжи, ибо страх порождает ложь. Есть боязнь, что правда уменьшит страх и помешает управлять людьми. Чистая правда могла бы привести к падению царств и цивилизаций. Страх искажает сознание и мешает познавать истину. Человек стоит перед конфликтом страха и истины. Замученный человек боится истины, он думает, что правда его ранит. В политике огромную роль играет ложь и мало места принадлежит правде. На лжи воздвигались государства и на лжи они разрушались. Макиавеллизм... есть сущность политики»[63].

() опубликовал довольно грустную работу «Власть и нравственность», в которой заключил, что в середине XX века, как и на протяжении всей известной истории, правительства остаются «кастовыми». Правительства всегда «состоят из политиков, которых выбирают политики, и служат они тоже не народам, а самим политикам». Вне зависимости от автократичности или демократичности ориентации правителей, общезначимыми остаются следующие положения: во-первых, когда нравственность и ментальность правителей и тех, кем управляют, измеряются одной мерой (а не с помощью двойного стандарта), тогда оказывается, что нравственность и умственные способности правителей несут больше признаков ментальной и моральной шизофрении, чем таковые у населения, которым управляют в целом; во-вторых, правящие группы содержат большие доли как умственно одаренных, так и умственно отсталых или ненормальных в ментальном отношении людей, чем рядовые представители населения. Правящий слой в большей мере, чем управляемое им население, состоит из личностей, склонных к доминированию, агрессивности, высокоэгоистичных, смелых и авантюрных натур, людей жестоких и лишенных чувствительности, лицемеров, лжецов и циничных махинаторов; в-третьих, поведение правящих групп более преступно и безнравственно, чем поведение других слоев общества; в-четвертых, чем больше, абсолютнее и жестче власть правителей, политических лидеров и высших чиновников бизнеса, профсоюзов и прочих организаций, тем более коррумпированными и преступными оказываются эти группы людей; в-пятых, чем более ограничивается власть политиков и чиновников, тем менее преступными становятся их деяния: качественно (уменьшается количество тяжких преступлений) и количественно (снижается сам уровень преступности среди них). Эмпирическим материалом для исследования служили исторические материалы о деятельности королей, царей, шахов, султанов, императоров Англии, Франции, Австрии, России, Ирана, Византии, Турции, Германии, Италии, Римской империи, Японии, Арабских династий, Империи инков[64].

Политико-правовые правила житейской мудрости покоятся на таком знании, которое обретено не изучением (наукой), а обыденностью проживания. Это знание целостно и статично как примененное, применяемое, применимое. Оно не нуждается в самоосознании, без которого немыслимо научное знание - всегда текучее в своей аналитичности. Для претерпевающего сознания сама наука скорее вредна, потому что способна порождать сомнения и разрушать самое себя как охранительную по предназначению обыденную мудрость. Строго говоря, политико-правовое учение может быть политико-правовой теорией и эмпирией, политико-правовой технологией властвования, политико-правовыми правилами житейской мудрости. Характерно, что наиболее важные для людей политико-правовые знания с теорией не совпадают. Теоретики, как правило, не становятся политиками и обычно лишены житейской мудрости, властями они, в лучшем случае, лишь используются, а обывателями – игнорируются, поскольку им не известны. Сказанное становится понятнее, когда его представляешь наглядно. Вспоминая годы своего вступления в мир идей и политических дебатов, писал, что в тогдашней пятидесятимиллионной России вся умственная жизнь «сводилась на литературу и преподавание. Спор этот занимал, конечно, не больше двух-трехсот голов, из которых половина были очень молоды. Круг умственной деятельности того времени был вне правительства, совершенно отсталого, и вне народа, молчавшего в отчужденности...»[65]. По специальным подсчетам численность правительственного аппарата составляла тогда 61548 человек[66]. 200-300 учено-философствующих иуправляющих – поистине лишь незаметные капли в 50 людском море.

В некоторых трудах по истории юридической мысли России, наряду с политико-правовыми теориями дается характеристика взглядов русских монархов (Ивана Грозного, Алексея Михайловича, Петра I, Екатерины II, Александра II, Николая II и др.), коммунистических вождей – глав советского государства (, и др.), близких к государственному руководству деятелей (А. Курбского, Никона, «ученой дружины Петра I», , и др.), бунтарско-оппозиционных идей (русских еретиков, Аввакума, С. Разина, Е. Пугачева и др.) и т. п.[67] Следует отметить, что собранный в связи с этим материал можно использовать для характеристики того, что мы называем науками «властвования» и «претерпевания власти», не имеющи­ми никакого отношения к науке юридической (юриспруденции) и складываю­щимися в своих наиболее впечатляющих образцах вопреки какой-либо юриди­ческой науке вообще. При этом мы не хотим быть понятыми так, что ведем речь о всеобщем невежестве. () высказал мысль о «невегласии» (по древнерусски – невежестве), как некой «исторической константе в развитии русского творчества и в самоопределении его путей» - «наш общественный и государственный порядок всегда был основан на невежестве. Создавалась традиция невежества. Наша история есть организация природного, стихийного русского невежества»[68]. Наука властвования и наука претерпевания власти не связаны с юридиче­ской наукой не в силу всеобщего невежества, а в силу того, что складываются и самосохраняются вопреки юридической науке. Так, наука властвования дос­тупна только посвященным, сакральна с точки зрения права. Владеющие ею люди, владеют ею именно потому, что не считаются ни с какими юридически­ми теориями. Наука претерпевания в принципе построена на отстраненности от права, умении жить правильно, не сталкиваясь с законом. Эта наука тоже су­ществует вопреки любым юридическим теориям. По этому поводу у () можно найти: «Практическая мудрость народа со­стоит именно в том, чтобы не искать политической власти, чтобы как можно меньше мешаться в общегосударственные дела. Чем ограниченнее круг людей, мешающихся в политику, тем эта политика тверже, толковее, тем самые люди даже всегда приятнее, умнее»[69].

связывал с невежеством повсеместно распространенный в России утилитарный подход к науке и образованию, считал утилитарность общим свойством русской философии, да и всего умонастроения в целом. Отсюда – стремление просвещать, а не творить. Но каким еще, если не утилитарным, может быть знание, лежащее в основе народной «науки претерпевания вла­сти»? Эта наука усваивается и хранится основной массой людей, она покоится на инстинкте самосохранения и не нуждается в «чистой науке» права, в юрис­пруденции, потому что для человеческого самосохранения она совершенно бесполезна. Правительство консервативно всегда, его «наука властвования» не может не быть консервативной, она изначально нацелена на сохранение и ох­ранение наличного общества. В этом деле юриспруденция, с ее чистотой поня­тий и строгостью определений, доступных только посвященным тоже не большой помощник. Наука властвова­ния насквозь утилитарна. Людям с избытком хватает такого правового знания, которое помогает выжить, уцелеть при любой власти, что они и демонстриру­ют испокон веку при любых поворотах политики. Подвластные есть всегда, это – основная масса населения, большая часть которого вообще никогда не имеет и не будет иметь никакого понятия о юриспруденции. Тот слой населения, который приближен к правящим верхам, который составляет служилый слой (бюрократический, чи­новный) вырабатывает свое собственное знание претерпевания около власти по сути совпадающее с народным инстинктом самосохранения. Это знание – тоже житейская мудрость служивых, помогающая сохранить им собственное поло­жение едва заметной, но очень ценной для них приподнятости над основной массой подвластных. Сам слой чиновничества может быть обширнее или уже, по первоначальному составу он может со временем меняться кардинально. Скажем, в России одно время служили исключительно выходцы из дворян, за­тем «разночинцы», после установления власти Советов появился слой совет­ских служащих. Слой «совслужащих» был гораздо обширнее того, что в XIX веке поставлял прототипы персонажей сочинений (), а к началу XX века – (). Но и этот слой выработал для себя настолько изощренную науку претерпева­ния власти, точнее - выживания при власти, которой могли бы только позави­довать чиновники из произведений русской литературной классики. Само служилое сословие, которое назвал «чернильным дворянством»[70], во власти серьезной роли не играет. Оно по предназначению своему маскирует и обслуживает подлинно властвующую верхушку. Преобладающее умонастроение служащих - сохранить место, т. е. уцелеть при любом начальстве, выжить при любых переменах правительствен­ного курса. Выработанные при этом правила позволяют выживать вопреки любой рациональности, юриспруденция здесь тоже лишь помеха.

На том основании, что как и народом подлинная наука (знание, полу­чаемое из бескорыстного любопытства ради самого себя) не востребована пра­вящей верхушкой, что ее наука властвования не нуждается в подлинной науке, считать это самое властвующее меньшинство невежественным наивно. Как раз наоборот, оно не только преисполнено мудрости властвования, но обычно весьма и весьма хорошо образовано. Ведь всех наследников российского пре­стола всегда учили на дому лучшие специалисты своего времени. Но даже на троне невозможно правильно сыграть свою роль, если не владеть тайнами вла­ствования, может быть — обладать определенным даром, если не призванием. Во многом – это тоже инстинкт самосохранения, только на другом полюсе – на вершине пирамиды власти. Характерно, что внизу, несмотря на внешнюю уны­лость положения, уцелеть намного легче. Здесь больше сама масса уцелевающих – «на миру и смерть красна», как говорят здесь. Хотя, скорее всего, людские потери просто не очень заметны из-за своей массовости и отстранен­ности взгляда на них. А может быть здесь многое воспринимается более спо­койно из-за повсеместной и повседневной погруженности в частную жизнь. Персонально – смерть всегда трагедия. На вершине властной пирамиды очень страшно, потому что одиноко. Исключительность положения правителя при­влекает внимание, лишает личной жизни, создает атмосферу особой уязвимо­сти. Поэтому наверху инстинкт самосохранения не менее остр, чем внизу. Пра­витель тоже смертен, а в определенных условиях он правитель «на срок», не­минуемость истечения которого ужасает. Спускаться с Олимпа невероятно трудно. Давно замечено – чем выше поднялся, тем больнее падать. Уцелеть в течение назначенного срока тоже не просто. Можно вспомнить трагичную судьбу нескольких американских, да и не только американских президентов. И наверху мудрость вопреки всякой науке гораздо важнее.

Юриспруденция в религии и искусстве

Властвующие иногда оставляют мемуары, за которые, как У. Черчилль () могут стать нобелевским лауреатом по литературе и из которых можно почерпнуть кое-что о технологии властвования, но никто из них не решился, подобно Н. Макиавелли () с его «Государем» (1532), раскрыть технологию властвования без прикрас. Отдавая должное отважному итальянцу, не стоит забывать, что сам жанр политического поучения он позаимствовал скорее всего у античного Плутарха (50-125), авторству которого приписывают небезызвестные труды «Наставления о государственных делах» и «Изречения царей и полководцев о судьбе и доблести Александра»[71], весьма популярные среди читающей публики. Народ, как всегда, безмолвствует. Политико-правовые правила житейской мудрости хранимые им, складываются вопреки поучениям моралистов вроде М. Монтеня () с его «Опытами» (1580). Если люди и читают что-нибудь сегодня, то как и во времена () читают они уж никак не «Круг чтения» (1908), написанный и составленный специально для них нашим великим соотечественником[72]. Можно почти наверное утверждать, что современный человек в своей массе обычно довольствуется теми юридическими познаниями, которые извлекает их художественной литературы детективно-криминального жанра, а также из соответствующей кинопродукции, активно освоившей в последние годы телеэкраны. Конечно, серьезное внимание политико-правовой проблематике уделяли в своем творчестве и такие крупные философы ХХ в., как А. Камю (), опубликовавший «Постороннего» (1942) и «Падение» (1956), а не только выдающиеся литераторы, как Ф. Кафка (), прославившийся посмертной публикацией романов «Процесс» (1925), «Замок» (1926), «Америка» (1927). Но нужно признать, что основной массе читающей публики эти имена и названия мало что говорят, если вообще известны.

Проблема юридического познания средствами искусства, кстати говоря, фактически вообще не ставится и не осмысляется так, как того заслуживает. Насколько важна сама эта проблема можно судить по творчеству (). Его «Записки из Мертвого дома» (1862), «Бесы» (1872), «Братья Карамазовы» (1880) сюжетно построены как детективно-криминальная проза, ну а в самом заголовке «Преступление и наказание» (1866) легко прочитываются названия разделов уголовного кодекса. В чем больше юридического смысла – в публицистике (скажем, «Письме студенту о праве» (1910)) или в художественном прозрении (скажем, в «Воскресении» (1899)) ? Вопрос этот можно обсуждать бесконечно. Еще (), откликаясь на «Историю поэзии» (), писал: «…Искусство вообще, и в особенности поэзия, есть самый верный термометр жизни человечества… в то время как прозаический механизм бытия по-видимому неизменен»[73]. Значение художественной литературы в политико-правовом познании попытался показать (), считавший: «История философии права находится в тесной связи с историей литературы, в которой находят себе выражение общественные настроения и идеалы данного времени»[74]. Много позже посвятил этому свои работы , обратили внимание , , а также [75].