Глобализация и глобальность: химера и истина (стр. 21 )

В пределах такого видения необходимо отличать и современную этику как единую непостижимую в своём измерении. Необходимо проявить духовное безпокойство[239] и придать самое существенное внимание гибким началам этики. Однако необходимо переместить центр тяжести этики с противоречивых и безличных процессов к личности и отношениям личностного характера.

11. Причастность Царству Божию

Упоминание о жизни будущего века кажется современному человеку утопическим. Современный человек хочет всего здесь и сейчас. А то, что здесь и сейчас недоступно, он считает утопическим.

Жизнь будущего века в каком-то смысле утопическая (греч. «не имеющая места»). Ибо её действительное место не мир сей, а Царствие Божие. Но если говорить точно, то так как она имеет своё место в Царствии Божием, она вечная и истинная.

Желание жизни после смерти является врождённым в человеке. Поэтому человек никогда не хотел думать, что со смертью всё кончится. И надежда на лучшую жизнь после смерти была всегда известна человечеству. «Кто знает, может быть, жизнь – это то, что зовётся смертью, а эта жизнь есть смерть?» – пишет трагик Еврипид[240]. И кто это знает, если жизнь это то, что называется смертью, а жизнь и есть смерть?

Ответ Церкви на эти сомнения, желания и стремления проистекает из её верности себе, то есть из тождества себе как богочеловеческому сообществу, как общению смертного и ограниченного человека с вечным и безпредельным Богом.

Жизнь будущего века – это жизнь вечности. Вечность безгранична и безмерна. Нет места или времени, которое бы не было покрыто ею. И нет таких человеческих возможностей или усилий, которые могли бы слиться с вечностью. Личность, в которой соединилось место и время с безпредельностью и вечностью – это Богородица, «невместимаго Бога во чреве вместившая»[241] и «Безвременнаго во времени неизреченно носившая»[242]. Поэтому Богородичны церковной гимнографии часто упоминают об этом явлении, которое имеет необычайную антропологическую важность. И вполне характерно, что все Богородичны вводятся словами «и ныне и присно и во веки веков», что связует время с вечностью.

В Богородичном 9-й песни канона святому первомученику Стефану, который составил святой Иоанн Дамаскин, сказано, что «временного бытия от Девы приял начало Плотью от Отца безвременный Сын». И поэтому восхищённый христоподражатель Стефан «исполнил ныне начаток вечной жизни».

Временное начало существования Христа во плоти от Девы не уничтожило вневременное рождение Его от Отца. Соответственно и в мученичестве начало вечной жизни христоподражательного Стефана не уничтожило жизнь его во Христе во времени. Жизнь, в которую перешёл святой, не названа у священного гимнографа «вечной», то есть нескончаемой, но «вековечной», то есть и безначальной, и безконечной. Это кажется странным, ибо человек как творение Божие есть и остаётся тварным и имеет какое-то определённое во времени начало, которое подразумевает и некий конец во времени. И если конечность может быть упразднена Воскресением, то упразднение начала кажется совершенно парадоксальным.

Несмотря на это, согласно православному учению, жизнь святых во Христе не только нескончаемая, но и безначальная. Это не отменяет тварности, и не уничтожает временного начала их человеческой жизни, но показывает благодатное введение этой жизни в божественную вечность и безпредельность. Когда апостол Павел говорит, «живу же не к тому аз, но живет во мне Христос» (Гал. 2, 20), то он объявляет о своей принадлежности не только к вечности, но и к вековечности, ибо такова есть божественная жизнь. Но и всякий человек, который отрекается от самого себя ради Христа, принимает внутрь себя живого и действующего Бога Слово. Так он становится «безначальным и безконечным, не имея в себе во времени движущуюся жизнь, имеющую начало и конец, и многими сотрясаемую страстями, но только жизнь божественную поселившегося в нём Слова и вековечную и ниоткуда смертью не ограниченную»[243].

В Заповедях блаженства мы читаем: «Блажени нищие духом, яко тех есть Царство Небесное. Блажени плачущие, яко тии утешатся... Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят» (Мф. 5, 3-8). Когда это будет? Сейчас или в чаемой жизни будущего века?

Если нищета от духа составляет условие вхождения в Царствие Небесное, если плач есть условие утешения, а чистота сердца – условие видения Бога, тогда осуществление всего этого не зависит от времени, но только от выполнения этого условия. Как точно заметил преподобный Симеон Новый Богослов, «если Христос сказал, что чистым сердцем видит человек Бога, то несомненно, что когда в сердце будет чистота, сразу последует и созерцание Бога»[244]. Тот же самый смысл разумеется и для других блаженств.

Все это подтверждается жизнью Святых, которые достигли преуспеяния в христианском совершенстве. Может ли кто-нибудь жить по-христиански без плача и сокрушения, без скорби и печали? «Конечно, нет, – замечает современный богослов и добавляет, – но как бы странно это ни прозвучало, лучи светоносного Царствия Небесного доходят до нас уже с самого начала веры во Христа Бога: «Аминь глаголю вам, яко никтоже есть, иже оставит дом, или родители, или братию, или сестры, или жену, или чада, Царствия ради Божия, иже не приимет множицею во время сие, и в век грядущий живот вечный»[245]. Пристрастие верного к жизни будущего века утверждает рвение его в христианской жизни.

Начало безначальной и нескончаемой жизни верующего человека осуществляется в исповедании веры во Христа и в Крещении. Встреча со Христом есть встреча с Царствием Божиим, есть открытость в вечность и в вековечность. И видеть Христа есть видеть Бога[246].

Царствие Божие не есть какое-то место, но есть образ (τροπος) существования. Также способ существования – и ад. Царствие Божие означает общение с Богом. Ад означает лишение этого общения. «Если кто имеет чувство и ум, – говорит священный отец наш Иоанн Златоуст, – то он проживает уже ад, когда лишается общения с Богом. А так как напоминание об аде нам доставляет боль, поэтому и действенной оказывается угроза огня. В нормальном случае мы должны были бы страдать не тогда, когда мы истязаемы, но когда грешим. Ибо разрыв с Богом гораздо хуже любых мучений. Мы сейчас находимся в столь жалком положении, что если бы не было страха перед адом, то мы бы с большим трудом совершали добрые дела. Если бы мы любили Христа, как того требует любовь, мы бы поняли, что противодействовать Тому, Кого мы любим, хуже любых мук. Но так как мы не любим, то мы и не знаем величины адского мучения[247].

Христос Крестом и Воскресением Своим обновил творение. Апостол Павел пишет: «Аще кто во Христе нова тварь; древняя мимоидоша, се быша вся нова» (2 Кор. 5, 17). Что значит, что всё стало новым? Неужто, выразительным образом спрашивает Симеон Новый Богослов, изменилось небо или земля? Может быть солнце, или звезды, или море, или что из видимых вещей недавно стало новым? Конечно, никто не будет этого утверждать. Обновление относится к нам, христианам. «Мертвы сущи, к жизни восстали мы. Тленные, в нетление претворились. Смертные, в безсмертие преложились. Земные, стали небесные. Плотские и от плоти рождение имеющие, духовными стали, возрождённые и воссозданные Святым Духом»[248].

Обновление творения осуществляется в Церкви и проживается в личности нового во Христе человека. В этом можно убедиться на опыте, рассмотрев жизнь Святых, как и жизнь всякого верующего, когда он живёт как живой член Церкви и соблюдает заповеди Божии. В личности нового во Христе человека мы видим внутри пространства и времени проживание эсхатологического события обновления творения.

Жизнь будущего века, как жизнь вековечная, не относится к какому-либо промежутку времени, но содержит в себе время и превосходит его. Само время становится «местом» встречи с вечностью[249]. Это таинственно осуществляется прежде всего на Божественной литургии. На ней благословляется Царствие Божие «ныне и присно и во веки веков». Земная Церковь соединяется воедино[250] с Царствием Небесным. «Ныне» Царствия Божия дано в Церкви. А «присно» Церкви существует в Царствии Божием. На Божественной литургии верный соединяется воедино с вечностью. И это единение представляет собой не психологическое, но онтологическое состояние, ибо осуществляется в непосредственном присутствии личного Бога[251].

Исходя из этого, можно понять и литургическое время, в котором возможно поминание «всех за нас бывших», которое охватывает не только Крест, смерть и Воскресение Христа, но и «Второе славное пришествие» Его[252]. Время раскрыто к вечности, и вечность является в моменты времени. Человек становится гражданином Царствия Божия и причастником нескончаемой жизни, и одновременно проживает противоречия мира и остаётся подвластен тлению и смерти.

Но время, которое становится «местом» встречи с вечностью, может обратиться и в «место» забвения и уничтожения вечности. Время может ввести в заблуждение человека, так как он будет рассматривать его и всё, что в нём происходит, как единственное, что существует.

Упразднение обманчивости времени, то есть мирского заблуждения, осуществимо только через упразднение тленного мира. А освобождение человека от мирского заблуждения осуществимо, если он умрёт для мира. Поэтому христианин призван умертвить члены свои, что на земле (Кол. 3, 5). Апостол Павел говорит, что ради него мир распяся, и он ради мира (Гал. 6, 14). , комментируя эти слова апостола Павла, подчеркивает, что когда распинается не только мир ради человека, но и человек для мира, тогда человек удостаивается видеть Бога[253]. И кто видит Бога, тот добровольно умирает для греха.

Безповоротная смерть для греха и соответственно отчётливое и непрерывное видение Бога осуществимы в воскресении мертвых и при обновлении мира. Тогда закончится опыт чаяния и явится полнота божественного обетования. Будет упразднено временное, и откроется вечное: «Нова же небесе и новы земли по обетованию Его чаем, в нихже правда живет» (2 Пет. 3, 13). И в этом новом творении праведные просияют яко солнце, вместе с Господом, «видя Его вечно и видимые и нескончаемое от Него радование получающие»[254].

Смерть человека, как и упразднение, и обновление мира, не разрушает и не раздробляет единство человека с Богом, ибо оно основано внутри мира и истории. Вхождение[255] человека внутрь тела Христова, вступление в общение обóжения[256], то есть Церковь, является действительным[257], вхождением и вступлением в Царствие Божие, в чаемую жизнь будущего века. Телесная смерть человека не прерывает его новую жизнь во Христе, ибо «Бог не есть Бог мертвых, но живых» (Мф. 22, 32). И конец мира не разрушает общение обóжения[258], и не прерывает органическое единство Церкви с Царствием Божиим.