Глобализация и глобальность: химера и истина (стр. 6 )

Христос есть «место»[67], где становится реальным единство и освящение[68] человеков, или можно сказать, единство человеков через освящение. Ибо Христос – Новый Адам, восстанавливающий раздробленную человеческую природу ветхого Адама[69].

Единство Церкви поэтому не созидается людьми, но преподносится как дар Божий во Христе, чтобы им жить во благодати Святого Духа. Люди призваны не к тому, чтобы «построить» Единую, Святую, Соборную и Апостольскую Церковь, но чтобы найти в ней единство, спасение и освящение (святость). Люди обретают спасение и освящение тогда, когда они живут единством Церкви, соблюдая вдвойне заповедь любви. «Кто не сохраняет церковного единства, – говорит святой Киприан, – не сохраняет закон Божий, не сохраняет веру в Отца и Сына, не хранит жизнь и спасение»[70]. Итак, хранение церковного единства совпадает с хранением веры и причастия нетлению и жизни Христовой.

Но соблюдение церковного единства допускает принадлежность к одной Церкви. Сколь бы ни разумелось само собой это утверждение, в наши дни следует об этом напомнить. Ибо так называемая «теория ветвей» извращает это само собой разумеющееся положение, потому что привносит разделение в саму природу Церкви. Ибо из ветвей никак не может состоять[71] единая Церковь. Теория ветвей рассматривает Церковь социологически, а не богословски. Она рассматривает Церковь как тело из христиан, то есть как организацию, а не как тело Христово. Естественное следствие такой теории, которое проглядывается в трудах современных ей богословов, это отмена самого понятия «Церковь» как анахронизма[72], негативно влияющего на единство христиан. Теория ветвей первоначально выражала протестантское восприятие исторического образа Церкви, но затем она стала укореняться и в римо-католическом богословии. Это стало происходить особенно после Второго Ватиканского Собора, который по сути воспринял и социологическую теорию Церкви. Богословское определение Церкви в католичестве, согласно которой осью её единства является Папа, не только не отрицает, но, скорее, поддерживает социологическую[73] теорию. Это обмирщённая теория, которая отвечает предписанию глобализации.

В рамках православного сознания, в котором Церковь неизменно видится как Тело Христово, образ ветвей может использоваться только как отрицательный образ, чтобы указать на отпадение «ветвей» от единого и нераздельного тела единой Церкви. Так можно показать отношение Церкви к различным церковным ветвям, которые отпали от её тела. Эти ветви сохраняют, в большей или в меньшей степени, признаки ствола, от которого они произошли, а также на некоторое время[74] продолжают хранить жизненные силы и соки от ствола, но не составляют никакого органического единства со стволом.

Канонические устои Церкви созидаются Святым Духом. Но благодать Святого Духа не ограничивается институтом Церкви. «Дух идеже хощет дышит» (Ин. 3, 8). Благодать Святого Духа направляется ко всем людям, христианам и иноверным, верующим и неверующим: «Святым Духом всяка душа живится, и чистотою возвышается, светлеется (букв. сияет – прим. перев.) Троическим единством, священнотайне»[75]. Но чтобы эта благодать сохранялась и достигала цели, необходимо использовать институт единой и нераздельной Церкви.

Единство Церкви, согласно православному учению, носит не социальный характер, а онтологический и неразрывно связано[76] с единством веры. Конечно, единство Церкви не является в истории в своей полноте, но имеет эсхатологический характер. Прообраз его – единство Святой Троицы: «Да будут едино, якоже Мы едино есма: Аз в них, и Ты во Мне, да будут совершени во едино» (Ин. 17, 22-23). Но это не упраздняет важности бытия церковного единства для истории, а напротив, способствует ей и выделяет её значимость, ибо в истории выявляются природа и миссия этого единства.

Единство Церкви как дар Божий превосходит всякую человеческую мысль. Это единство, которое охватывает в совокупности всё богочеловеческое бытие. Поэтому и перспектива рассмотрения не должна ограничиваться историей, нет: она простирается и в вечность. Место явления и деятельности Церкви – это история, но место действительного собрания[77] – это Царствие Небесное[78]. В этой перспективе становится очевидно, что речь идёт не о какой-то исторической утопии. Целью истории не является какая бы то ни было глобализация или мировое господство. Временами подобные цели преследуют «хилиасты» и подобные еретические объединения, но Церковь противопоставляет глобализации глобальность. Она видит всемирность в перспективе кафолического богочеловеческого единения, которое начинается в истории и завершается в вечности. Природа Церкви как явления Царствия Божия в истории не связана ни с какими формами мирских подразделений, напротив, её природа и цель – единство всех.

Если смотреть под тем же углом зрения, то мы увидим, что признание разделившихся церковных исповеданий как «Церквей-сестёр» является заблуждением. Оно не способствует единству верных, но ловко имитирует[79] его. Церкви-сёстры, согласно православному учению о Церкви, это Церкви Востока и Запада до разделения[80]. Расколом[81] подорвано сестричество на церковном уровне. Конечно, все христиане и вообще все люди являются друг другу братьями на совсем другом основании – как чада единого Бога, как потомки Адама и проч[82]. Но, согласно учению о Церкви, после раскола Церквами-сёстрами являются только Поместные православные Церкви, которые сохраняют свой вселенский[83] и эсхатологический характер. Этот термин является неверным, т. к. включает в себя раскольников и еретические исповедания[84]. Такова же с самого начала была и официальная позиция римо-католического богословия, разумеется, с её стороны. В постановлении Второго Ватиканского Собора об экуменизме «братское общение веры и в жизни Таинств» мыслится всегда «под водительством Римского Престола». Соответственно, определение «Церкви-сёстры» используется для того, чтобы показать отношение Поместных Церквей Востока только друг с другом, но не с Римо-Католической церковью[85].

Использование этого термина с целью декларации отношения Православных Церквей с Римо-Католической, которое позднее введено папой Павлом VI, представляет собой акт доброй воли. Но он не обосновывает никакого нового догматического учения[86], которое санкционировало бы такое словоупотребление, по крайней мере, в православном богословии. Благочестивые пожелания и любезные обращения не могут помрачать догматическую чистоту или скрывать существующие затруднения. Наоборот, в недавнем документе Комиссии по Вероучению римокатоличество возвращается к своей старой точке зрения. Там утверждается ясно и при этом очень дипломатично, что «единая, святая, соборная (catholique) и апостольская всемирная[87] Церковь не есть сестра, но мать всех конкретных Церквей»[88]. Новое определение смысла выражения «Церкви-сёстры» с ходом развития римо-католического богословия совпадает с современной тенденцией глобализации.

Всякая Поместная Церковь молится «о святых Божиих Церквях», то есть Поместных православных Церквях-сёстрах, и «о соединении всех», то есть отколовшихся христиан и всего мира. Отделение[89] западного христианского мира представляет собой печальное явление в истории христианства. И Православная Церковь, которая имеет сознание не конфессиональное[90], а вселенское[91], страдает и не может не молиться и не прилагать усилия к единению всех христиан с полным сознанием и искренней любовью[92].

Полное вступление в Православную Церковь осуществляется через участие в трёх основных Таинствах: Крещении, Миропомазании и божественной Евхаристии.

Крещение есть духовное рождение человека. Оно есть рождение «свыше»[93], которое присоединяет[94] человека к Церкви и записывает[95] его в Царствие Небесное: «аще кто не родится водою и Духом, не может внити во Царствие Божие» (Ин. 3, 5). Таинство Крещения создаёт начало истинной жизни. «Начало жизни для меня Крещение, и первый день жизни – день нового рождения», пишет Василий Великий[96]. Такая характеристика Крещения, с одной стороны, показывает принципиальную[97] его важность для истинной жизни человека, а с другой стороны, отмечает необходимость продолжения и доведения до конца этой новой жизни. Крещение освобождает человека от рабства греху и открывает путь к бытию «по подобию»[98]. Но шествие по этому пути становится возможным только по благодати Святого Духа. Поэтому с Таинством Крещения сопряжено и Таинство Миропомазания.

Если Крещение вводит в жизнь во Христе, то Миропомазание подаёт[99] энергию[100] для осуществления этой жизни. Как отмечает святой Николай Кавасила, Миропомазание соделывает духовные дарования для каждого человека соответственно его готовности[101].

Третье главное Таинство, в котором и осуществляется цель двух предыдущих Таинств – это божественная Евхаристия[102], которая представляет собой последнее и главное Таинство Церкви. «Никто не может преступить далее его или прибавить что-либо. Ибо первое Таинство, то есть Крещение, явно нуждается во втором, а второе в этом последнем. Но после Божественной Евхаристии уже не существует ничего другого, куда нам следует двигаться, но подобает остановиться здесь и подумать, как мы сохранили до конца наше сокровище»[103].

Итак, в этих трёх Таинствах – Крещении, Миропомазании и божественной Евхаристии, которые неразрывно связаны друг с другом, таинственно совершается воплощение человека в Церкви[104]. В этих Таинствах человек становится причастником спасительного дела Христова и усваивает дарования Его. «Мы крестимся, чтобы умереть смертью Христовой и воскреснуть Его воскресением. Мы помазуемся, чтобы стать общниками царственного помазания обóжения. Вкушая Священнейший Хлеб и испив из Святейшей Чаши, причастились той же Плоти и той же Крови, которую восприял Спаситель. Так мы связаны с Тем, Кто воплотился за нас, обóжился как человек, умер и воскрес»[105].

Органическая связь этих трех Таинств проявляет себя и в литургическом Предании Церкви. В первые века истории Церкви новопросвещённые сразу после Крещения и Миропомазания направлялись на Божественную литургию и причащались на божественной Евхаристии. Но и когда из практических соображений Церковь отделила последование Крещения от Божественной литургии, в Православной Церкви сохранилась непосредственная хронологическая связь Крещения и Евхаристии. Крещёный сразу принимает Миропомазание и затем приступает к божественной Евхаристии.