Фортепьянная игра. Ответы на вопросы о фортепьянной игре (стр. 11 )

КАК РУБИНШТЕЙН УЧИЛ МЕНЯ ИГРАТЬ

Помимо учащихся его класса в Петербургской кон­серватории, Рубинштейн взял лишь одного ученика. Преимущество и привилегия быть этим единственным питомцем выпали на мою долю.

Я пришел к Рубинштейну в возрасте шестнадцати лет и расстался с ним в восемнадцать (Гофман занимался у Рубинштейна с 1892 по 1894 г. (после четырехлетнего обучения у Мошковского), взяв у него в общей сложности сорок уроков.).

После этого я учился лишь самостоятельно (По некоторым сведениям, Гофман, как уже указывалось во вступительной статье, пользовался еще советами д'Альбера.); да и к кому бы я мог пойти после Рубинштейна? Единственный в своем роде метод его преподавания был таков, что всякий другой учитель показался бы мне похожим на школьного педан­та. Рубинштейн избрал метод косвенного наставления посредством наводящих сравнений и только в редких случаях касался музыкальных вопросов в строгом смы­сле этого слова. Таким путем он стремился пробудить {69} во мне конкретно-музыкальное чутье как параллель к его обобщениям, и тем самым оберечь мою музыкаль­ную индивидуальность.

Рубинштейн никогда не играл мне. Он только гово­рил, и я, поняв его мысль, переводил ее на язык музыки и музыкального исполнения. Иногда, например, когда я дважды подряд играл одну и ту же фразу, причем оба раза (скажем, в секвенции) одинаково, он заявлял: «В хорошую погоду можете играть ее так, как сыграли, но в дождь играйте иначе».

Рубинштейн был весьма подвержен капризам и на­строениям и часто с энтузиазмом отстаивал определен­ное толкование только для того, чтобы на следующий день предпочесть иное. Однако он был всегда логичен в своем искусстве и, хотя любил целить в мишень с раз­личных точек, попадал всегда в самый центр. Вот поче­му он никогда не позволял мне приносить ему на урок какое-нибудь произведение более одного раза. Рубин­штейн объяснил мне это однажды, сказав, что на следу­ющем уроке он может забыть то, что рассказывал мне на предыдущем, и нарисованная им совершенно новая картина только смутит мой ум. Он также никогда не разрешал мне принести какое-либо из его собственных сочинений, хотя никогда не объяснял мне причины это­го странного запрета.

Обычно, приходя к нему по приезде из Берлина (В 1891—1894 гг. жил в Дрездене, куда Гофман и ездил к нему на уроки.), где я жил, я заставал его сидящим за письменным столом и курящим русские папиросы. Он жил в «Hôtel de l'Euro­pe» («Европейская гостиница» (франц.).).

После любезного приветствия он постоянно зада­вал мне один и тот же вопрос: «Ну, что нового на свете?»

Я, помнится, отвечал ему: «Ничего нового не знаю; потому-то и пришел узнать что-либо новое — у вас».

Поняв сразу музыкальный смысл моих слов, Рубин­штейн улыбался, и это сулило мне интересный урок.

{70} Я заметил, что обычно, когда я приходил к нему, он бывал не один, а в обществе гостей — нескольких по­жилых, иногда совсем старых дам (в большинстве слу­чаев русских) и нескольких молодых девушек, но редко кого-либо из мужчин. Движением руки он направлял меня к стоявшему в углу роялю — ужасающе по большей части расстроенному «Бехштейну»; но к такому состоя­нию своего рояля он был всегда невозмутимо равноду­шен. Пока я играл, Рубинштейн оставался у своего сто­ла, следя за исполнением по нотам. Он всегда заставлял меня приносить с собой ноты, настаивая на том, чтобы я играл всё в точности так, как написано!

Глазами, при­кованными к нотным страницам, Рубинштейн следил за каждой нотой моей игры. Он, несомненно, был педантом, буквоедом, как бы это ни казалось невероятным, особен­но если принять во внимание вольности, которые он до­пускал, играя сам те же произведения! Однажды я скромно обратил его внимание на этот кажущийся па­радокс; он ответил: «Когда будете в моем возрасте, мо­жете поступать, как я — если сумеете».

Как-то раз я довольно плохо сыграл рапсодию Листа. Спустя несколько мгновений он сказал: «Для тети или мамы такое исполнение этой пьесы было бы в самый раз». Затем, поднявшись и приблизившись ко мне, он добавил: «А теперь покажите, как мы играем такие ве­щи». Тогда я начал все сначала, но едва сыграл не­сколько тактов, как он прервал меня словами: «Вы уже начали? Я что-то не расслышал хорошенько»...

—Да, учитель, конечно, начал, — ответил я.

— О,— протянул он неопределенно,— я и не заме­тил.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил я.

— А вот что,— ответил он,— раньше, чем ваши пальцы коснутся клавиш, вы должны начать пьесу в уме, то есть представить себе мысленно темп, харак­тер туше и, прежде всего, способ взятия первых звуков,— все это до того, как начать играть фактически. Да, ме­жду прочим, каков характер этой пьесы? Что она — драматична, трагична, лирична, романтична, юмористич­на, героична, возвышенна, мистична? Ну, почему же вы молчите?

{71} После такой тирады я обычно что-то бормотал, чаще всего изрекая какую-нибудь глупость — по причине благоговейного страха, который он мне внушал. В кон­це концов, перепробовав несколько его наводящих ука­заний, я попадал в цель. «Ну, наконец-то! — говорил он тогда. — Итак, она юмористична? Отлично! И рапсодична, свободна по форме,— не так ли? Вы понимаете, в чем дело?»

— Да,— говорил я в ответ.

— Что ж, очень хорошо, — отвечал он, — теперь до­кажите это.— И я опять начинал все сначала (Аналогичный эпизод из педагогической практики А. Г. Ру­бинштейна рассказан другим известным пианистом — (1863—1945) в его книге «Мои воспоминания о Ф. Листе» (СПб.. 1911, стр. 4—5). По-видимому, требование предваряющего игру ясного осознания характера и содержания исполняемой пьесы яв­лялось одним из основных исполнительских и педагогических прин­ципов великого русского пианиста, от которого оно и было унаследовано Гофманом.).

Рубинштейн стоял сбоку, и, когда ему хотелось осо­бенно выделить тот или иной звук, его могучие пальцы нажимали на мое левое плечо с такой силой, что я ко­лотил клавиши, пока рояль не начинал стонать во всю. Если это не давало ожидаемого им эффекта, он просто всей своей рукой придавливал мою так, что она сплю­щивалась и вся распластывалась, как масло, на клави­шах, черных и белых, создавая ужасную какофонию. Тогда он говорил почти что с гневом: «Но чище, чище, чи­ще!» — как будто диссонанс произошел по моей вине.

Такого рода эпизоды не лишены были юмористиче­ской стороны, но находились всегда на волосок от того, чтобы принять трагический оборот, особенно если я пы­тался объясниться или оправдаться. Поэтому я обыкно­венно хранил молчание, убедившись на опыте, что это был для меня единственный выход; ибо Рубинштейн ус­покаивался так же быстро, как и вспыхивал, и когда пьеса заканчивалась, я слышал его обычные слова: «Вы превосходный молодой человек!» И как скоро тогда за­бывались все огорчения!

Вспоминается один случай, связанный с исполнением мною «Лесного царя» Шуберта — Листа. Когда я дошел {72} до того места пьесы, где Лесной царь говорит ребенку. «Дитя, оглянися, младенец, ко мне», и, очень плохо сы­грав арпеджии, взял вдобавок несколько фальшивых нот, Рубинштейн спросил меня: «Знаете ли вы текст в этом месте?»

В ответ я процитировал слова стихотворения.

«Так, — сказал он, — прекрасно. Лесной царь обра­щается к ребенку. Лесной царь — это бесплотный дух, призрак, так играйте же это место бесплотно, при­зрачно, если хотите, но не безобразно, с фальшивыми нотами!» (В английском тексте—непереводимая игра слов: ghostly— призрачно, ghastly—ужасно, безобразно.).

При этой игре слов я рассмеялся, сам Рубинштейн присоединился ко мне, и пьеса была спасена — или, вернее, ее исполнитель. Ибо при повторении этого места оно вышло очень хорошо; учитель позволил мне продол­жать и больше меня не прерывал.

Однажды я спросил его относительно аппликатуры одного довольно сложного пассажа.

«Играйте его хоть носом, — ответил он, — лишь бы хорошо звучало!»

Это замечание озадачило меня, и я все сидел и раз­думывал — что собственно он хотел сказать.

Как я понимаю это теперь, он хотел сказать: «Помо­ги себе сам! Бог помогает тому, кто сам себе помо­гает!» (Английская поговорка, примерно соответствующая русской: »На бога надейся, а сам не плошай».).

Как я уже говорил выше, Рубинштейн никогда не иг­рал мне тех произведений, которые мне предстояло учить. Он разъяснял, анализировал, растолковывал все, что, по его мнению, я должен был узнать; но, сделав это, предоставлял мне самостоятельность, ибо только в этом случае, объяснял он, мои достижения станут моим личным и неоспоримым достоянием. Таким образом, я научился у Рубинштейна пониманию той важной исти­ны, что звукоббразная концепция, внушенная чужой иг­рой, рождает в нас лишь преходящие впечатления, они {73} приходят и уходят, в то время как самостоятельно соз­данная концепция остается и сохраняется как наша соб­ственная.

Теперь, когда я оглядываюсь назад на дни моих за­нятий у Рубинштейна, я вижу, что не столько он меня обучал, сколько я у него научался. Он не был педагогом в обычном смысле этого слова. Он указывал мне верши­ну, с которой открывался прекрасный вид, но как я на нее взберусь, это было мое дело; его это не касалось. «Играйте хоть носом!» Да, но если я расшибу его до крови, где я возьму метафорический носовой платок? В моем воображении! И он был прав.

Конечно, этот метод применим не ко всем ученикам, но, тем не менее, он весьма способствует развитию ориги­нального мышления учащегося и выявлению всей остроты восприятия, на какую тот способен. Если одному из таких учащихся удавалось собственным трудом и умом достичь заветной точки, которую открыло его взорам волшебство великого чародея, он приобретал уверенность в своих силах: он чувствовал, что наверняка и всегда найдет эту точку снова, если даже разок-другой собьется с пути, как это может случиться со всяким при самых благородных побуждениях

Я вспоминаю, что Рубинштейн сказал мне однажды: «Знаете ли вы, почему фортепьянная игра так трудна? Потому что она таит в себе опасность стать либо аффектированной, либо манерной; если же удается счастливо миновать обе эти западни, тогда перед ней возникает но­вая угроза — оказаться сухой! Истина лежит между этими тремя бедами!»

Когда было решено, что мой гамбургский дебют со­стоится в симфоническом собрании под управлением Рубинштейна и с его ре-минорным концертом, я поду­мал, что настало, наконец, время пройти с ним одно из его собственных произведений. Так я предполагал, но Рубинштейн располагал иначе! Я все еще вижу его, как будто это было только вчера, сидящим в зеленой комна­те Берлинской филармонии во время антракта в его концерте (это было в субботу) и слышу, как он говорит мне: «В понедельник мы выступаем вместе в Гамбурге». Времени было мало, но концерт я знал и надеялся {74} основательно пройти его с Рубинштейном в течение оставав­шихся двух дней. Я попросил у него разрешения по­играть ему концерт, но он отклонил мою настойчивую просьбу, сказав: «В этом нет нужды; мы понимаем друг друга!» Даже в этот критический момент он предоста­вил меня самому себе. После последней (и единствен­ной) репетиции великий мастер обнял меня при всем ор­кестре, а я — право же, я был не на седьмом, а на «восьмом» небе! Все было отлично, говорил я самому себе, ибо Рубинштейн, Рубинштейн был доволен! Ну, что же после этого оставалось делать публике! Концерт про­шел великолепно.