История России с древнейших времен до конца ХХ века (стр. 21 )

Как бы то ни было, но ареал непосредственных военных действий сместился к фамильным землям Шемяки и приле­гающим уездам. Зимой—весной 1448 г. до крупных столкно­вений дело не дошло. Весной 1449 г. военные действия были ожесточеннее, инициатива первоначально была в руках Ше­мяки, но успеха он не добился. Василий II, собрав все силы и взяв с собой митрополита, других иерархов, направился к Галичу. До решающего сражения дело не дошло, договорные грамоты закрепили первенствующую роль московского вели­кого князя. Перешел на его сторону князь Иван Андреевич, получив за очередную смену сюзерена заметное приращение удела (Бежецкий Верх). Показательна роль церкви. Еще в декабре 1447 г. церковный Собор направил Шемяке специ-

альное послание с резким осуждением его поступков и при­зывами к покаянию и примирению. Договор 1448 г. был за­фиксирован в форме так называемых «проклятых грамот», с введением церковных санкций в случае его нарушения. От­сюда участие Ионы (а он был поставлен в митрополиты По­местным собором русских иерархов 15 декабря 1448 г.) и других владык в походе 1449 г. Не имевшее прецедентов, оно находит объяснение в предшествующих событиях.

Военные действия возобновились осенью 1449 г. Решаю­щее сражение произошло в конце января 1450 г. под Галичем. Несмотря на широкое применение огнестрельного ору­жия, неблагоприятный рельеф местности (великокняжеские отряды под огнем поднимались в гору к стоящим под крепо­стными стенами войскам Шемяки) воеводы Василия II одер­жали полную победу. Чуть позже гарнизон и горожане Галича сдались прибывшему великому князю. Князь Дмитрий, отправивший еще осенью 1449 г. жену с детьми в Новгород, бежит на север, а затем присоединяется к семье. Он еще не покинул тропы войны, но после 1450 г. его походы напоми­нают набеги ордынских «скорых ратей», а ареал действий ограничен московскими и новгородскими волостями север­ного региона. Сюжет драмы близился к развязке.

Занавес опустился летом 1453 г. В начале июня сконча­лась великая княгиня Софья. Как знать, вспоминала ли она свадьбу 1433 г. и свое решение, смертельно оскорбившее старших Юрьевичей? Или перед ее глазами стояли месяцы и годы невольных скитаний и ссылки, трудно переносимые в ее преклонные годы? А спустя полтора месяца, 23 июля, прямо в Борисоглебский храм, где московский государь был на вечерне, доставили не терпящую ни малейшего отлага­тельства весть: «напрасною» смертью скончался в Великом Новгороде неустанный противник Василия Темного Дмит­рий Шемяка. Совпадение места действия и информации бы­ло поразительным. Ослепленный в годину феодальной сму­ты своими близкими родственниками, московский государь узнал о смерти кровного брата и обидчика в храме, посвя­щенном первым русским святым, Борису и Глебу, павшим в княжеском междоусобии за четыре с половиной столетия до того. Для людей знающих аналогия на этом не кончалась: по одному летописному рассказу, весьма вероятному, Ше­мяка был отравлен зельем, присланным из Москвы. В заго­воре же против него участвовали кое-кто из новгородских бояр, стремившихся улучшить отношения с Москвой, а так­же люди из ближайшего окружения Шемяки. Святых кня­зей-государей на Руси в середине XV в. не было.

§ 4. Северо-Восточная Русь в канун последней трети XV столетия

Развертывание острого политического кризиса порою сход­но с течением тяжелой болезни. После долгого ухудшения, неоднократных возвратов приступов выздоровление нередко бывает стремительным. Так случилось и после прекращения войны за власть в московском княжеском доме. Уход со сцены единственного реального соперника Василия II Дмитрия Ше-мяки, который и сам постоял у кормила власти в Московском великом княжестве, и претендовал на этот стол как на наслед­ственный, означал полную перемену обстоятельств. Исчезла почва для раскола в московском боярстве, служилых феодалов Московского великого княжения. Уже на заключительном эта­пе феодальной войны социальная база Шемяки была узкой. Параллельно сделали свой выбор в пользу Василия II полити­чески значимые слои тех городов, которые в силу традиции и, возможно, иных причин поддерживали действия Юрия Дмит­риевича и его сыновей. Как бы то ни было, консолидация вокруг победителя была стремительной, в считанные годы принципи­ально изменив всю геополитическую ситуацию на Руси.

Первый показатель — ликвидация большинства москов­ских уделов. Нет ничего странного в том, что через год после смерти Шемяки пришел черед его «неоднословному» союзни­ку Ивану Андреевичу: летом 1454 г. московские войска заня­ли Можайск, сам же князь с семьей успел бежать в Литву. Но удивительно, через два года, вслед за походом на Новгород в 1456 г., был арестован Василий Ярославич, родной брат же­ны Василия II и верный его вассал в самые трудные дни 1446—1447 гг. (в новгородской кампании он также участво­вал и притом вполне действенно). Можно догадываться о кон­кретных мотивах его опалы, но очевиден один из приоритетов в межкняжеской политике московских государей: число уде­лов в московском доме подлежало сокращению, а главное — они не должны, по возможности, превращаться в наследст­венные. Не забудем, что в ходе феодальной войны были по­следовательно ликвидированы удельные княжения всех трех сыновей Юрия Дмитриевича. Подчеркнем также, что единст­венно сохранившийся удел Михаила Андреевича был незна­чителен по территории и не имел развитой структуры феодаль­ного землевладения, а соответственно—многочисленных вассалов. Важно также, что князь Михаил не удержал даже тех земельных приращений, которые он совсем нечасто полу­чал от своего московского сюзерена. Таким образом, в соста­ве и характере уделов московского дома произошли разитель­ные изменения.

Задолго до своей смерти Василий Темный принял ответ­ственные решения в отношении своих сыновей. К середине 50-х годов их было у него пятеро. Старший, наследник, князь Иван именуется великим князем уже в тексте докончания 1449 г. Василия II с одним из служилых князей. «Во всех последующих межкняжеских договорах, заключенных мос­ковским государем, он фигурирует рядом с отцом в качестве великого князя. В 1451 г. он формально возглавил поход на север московской рати против Шемяки, а в следующем 1452 г., когда ему было всего 12 с половиной лет, состоялась его свадьба. Вскоре после нее он становится не только формаль­ным, но и реальным соправителем Московского великого княжения. Примечательный эпизод. в 1460 г. отправился «миром» в Новгород, то великим князем в Москве остался Иван.

Отца сопровождали в поездке двое других сыновей, при­чем Юрий, следующий по старшинству за Иваном, представ­лял особу московского государя во Пскове. Собственно уде­ла как такового у Ивана не было: он «соправительствовал», т. е. выполнял по мере необходимости и в зависимости от ситуации функции великого князя по управлению и суду так же, как и его отец. Удел получил в 1456 г. княжич Юрий. В него входили Дмитров и многочисленные села, завещанные ему княгиней Софьей из числа ее собственных приобрете­ний. Самостоятельный политический статус второго сына на­до объяснять династическими интересами фамилии (Юрий как бы страховал возможные удары судьбы по Ивану) и ре­альной геополитикой. Дмитров — пограничная с Тверью тер­ритория. Союз же с князем Борисом Тверским вовсе не лик­видировал объективных традиционных противоречий между Москвой и Тверью, отягощенных почти вековым кровавым соперничеством. Предохранителем от возможных претензий Юрия на великокняжеский стол стало его безбрачие: ни при отце, ни после его смерти он так и не был женат. У Ивана же еще в 1458 г. родился наследник. Преемственность пере­дачи великокняжеской власти была обеспечена.

Василий II не откинул за ненадобностью традицию наде­ления младших сыновей уделами. Она коренилась не только в сознании, но соответствовала бурному демографическому росту служилых феодалов, развитию частнофеодального зем­левладения. Но главная особенность его завещания 1461 г. — бесспорный, подавляющий перевес владений нового мос­ковского государя. Ивану III переходит великое княжение (а оно, напомним, к 1461 г. включало все территории собствен­но Московского княжества и великокняжеского стола во Владимире с включением ряда городов за годы феодальной

смуты), все земли бывшего Нижегородско-Суздальского кня­жества с прибавлением Мурома, а также ряд владений кня­зей Василия Ярославича и Ивана Андреевича. Остальным сыновьям достаются части бывших уделов названных князей, а также Дмитрия Шемяки и младших сыновей Дмитрия Дон­ского — Петра и Константина Причем, вперемешку и обыч­но без общей границы разных частей удела. Таким образом, централизующая роль Московского великого княжества, не­оспоримое значение его государя как единственного вырази­теля государственно-политических интересов подчеркива­лись в духовной Василия Темного самым наглядным образом.

Так обстояли дела внутри Московского княжества. Вто­рой показатель успехов — усиление его позиций в рамках всей Северо-Восточной и Северо-Западной Руси. Три направ­ления политики были здесь ведущими — московско-рязан­ские, московско-тверские и московско-новгородские отноше­ния. Рязанское княжество сравнительно давно было в сфере интересов Москвы: еще в 1449 г. рязанский великий князь именовал себя «молодшим братом» московского суверена. Весной 1456 г. князь Иван Федорович Рязанский умирает, завещав московскому князю восьмилетнего сына и свое кня­жение: княжича привозят в Москву (он пробыл в ней семь лет), в рязанские города отправлены московские наместни­ки. И хотя Рязанщина последней будет поглощена Москов­ским государством, она постоянно была под протекторатом Москвы.

Важной новостью в московско-тверском соглашении 1456 г. стала ясная формулировка военно-оборонительного союза против всех возможных внешних врагов, включая Ве­ликое княжество Литовское. Ведь еще по договору 1449 г. Василия Темного с Казимиром Тверь причислялась к княже­ствам, протекторат над которыми осуществлялся литовским господарем. В принципе, докончание 1456 г. зафиксировало равноправный статус сторон. К тому же, позитивные резуль­таты внутренней централизации в Твери проявились раньше и были закреплены в деятельности князя Бориса Александ­ровича. Упрочение политического значения и успехи в стол­кновениях с Новгородом за пограничные земли, несомнен­ный культурный подъем, рост международного престижа — все это важные итоги долгого правления князя Бориса. Но даже в близкой перспективе потенциалы Москвы и Твери были несопоставимы. Давно ли Борис Александрович прини­мал гонимого и ослепленного московского князя в Твери? К 1456 г. о каких-либо его претензиях на общерусское лидер­ство в соперничестве с Москвой речи уже не шло. Речь могла лишь идти о сохранении самостоятельности в союзе с Мос-

ковским княжеством или о возврате под руку литовских гос­подарей. Точка выбора как будто уже была пройдена, брак же московского наследника с тверской княжной укреплял позиции Твери при сохранении союза (антиордынского и ан­тилитовского) с Москвой.

Самой болезненной проблемой для Василия Темного был Новгород. Переживавший эпоху государственно-политиче­ского и культурного подъема «Господин Великий Новгород» (точнее говоря, большинство в его правящей элите) был с конца XIV в. последовательным противником Москвы как центра объединения Их интересы сталкивались на севере, где московские князья пытались расширить свои промысло­вые районы, на территориях сместных владений в Вологде, Бежецком Верхе, Торжке, Волоколамске, наконец, собствен­но в Новгороде Новгородское боярство в конце XIV—сере­дине XV в. вело особо упорное наступление на древние «князщины», институты княжеского суда и управления. В результате произошло сокращение княжеских прерогатив, авторитета и доходов великого князя в Новгороде. Парал­лельно усилилось (и притом заметно) присутствие в Новго­роде Литвы — литовские служебные князья получали в про­корм многие новгородские пригороды, дани с ряда волостей шли частью в Литву, на них распространялась судебная власть литовского великого князя и его наместников. Кроме того, при новгородском владыке Евфимии II несомненны те­ократические тенденции в государственно-политической эво­люции Новгорода. Дело не только в несомненном и разно­стороннем культурном Ренессансе, неразрывно связанном с именем Евфимия. Укрепляются позиции владыки в светской сфере, его роль в социальной системе, военном потенциале Новгорода. То, что Евфимии II получил посвящение от мит­рополита в Литве, безвременье на московской кафедре после бегства Исидора не просто укрепляли фактическую автоном­ность новгородской архиепископии. Они обостряли к тому же стародавние споры московской митрополии и новгород­ских владык по поводу пределов и форм митрополичьего су­да. Наконец, многолетняя поддержка Новгородом Шемяки (хотя и в основном — пассивная) не могла не провоцировать московского великого князя.

Накопившиеся противоречия разрядились, естественно, в вооруженном противоборстве. В начале 1456 г. Василий II предпринял поход на Новгород как общерусскую военно-по­литическую акцию. Быстро выявилось превосходство Моск­вы. Сражение под Руссой в начале февраля, когда немного­численный авангард московских ратей разгромил основные новгородские силы, продемонстрировало это с пугающей для

новгородской элиты очевидностью. Еще в канун битвы бежа­ла из Новгорода вдова Шемяки, скоропостижно умирает их дочь, жена князя (он был на службе в Новгороде), сам князь отправляется во Псков. Заключенное по инициативе новгородцев соглашение имело черты комп­ромисса: основной документ повторял традиционный форму­ляр новгородско-княжеских докончаннй, во второй же текст были включены положения, расширяющие прерогативы кня­зя и укрепляющие ослабленные институты великокняжеской власти в Новгороде (его наместников, дворецких и т. п.). Пра­вительство Новгорода было вынуждено уплатить Василию Темному огромную контрибуцию.

Ситуация не изменилась принципиальным образом: еще по московско-литовскому договору 1449 г. Новгород призна­вался находящимся под патронатом Москвы. Но обозначился решительный сдвиг в отношениях с Москвой, поражение 1456 г. усилило позиции промосковской партии. Поездка «миром» 1460 г., случившаяся уже при новом архиепископе Ионе (Евфимий скончался в марте 1458 г.), подтвердила крепнущие позиции Василия II в Новгороде. Он, однако, со­хранял в полной мере государственно-политическую авто­номность, практически — независимость. Основная борьба здесь была впереди.

По сравнению со временем Витовта произошли карди­нальные перемены в отношениях с Великим княжеством Ли­товским. Там княжеские усобицы завершились раньше, чем в Северо-Восточной Руси. Но внутренние противоречия и 13-летняя война с Орденом (она велась главным образом силами Польского королевства), завершившаяся окончатель­но лишь осенью 1466 г., надолго ограничили активность во­сточной политики Казимира IV (с 1445 г. он стал и польским королем). Собственно, к исходу 50-х годов большинство до­стижений Витовта здесь было утрачено. А это означало, что Вильнюс перестал быть потенциальным центром государст­венно-политического объединения Северо-Западной и Севе­ро-Восточной Руси по тому образцу, который реализовался в самом Великом княжестве Литовском. Впрочем, в отноше­нии Пскова и Новгорода у литовской элиты сохранялись еще планы присоединения. Но главные события здесь были еще впереди.

Прекращение замятии на Руси не привело автоматически к уменьшению ордынской опасности. На протяжении 50-х годов набеги ордынских отрядов были регулярными. «Скорая рать» царевича Мазовши в 1451 г. на излете борьбы с Ше-мякой была особенно опасной. Москва чудом не была захва­чена. Множественность политических центров в Поле — на-

ряду с Крымским и Казанским ханствами, существовали Боль­шая Орда, Орда царя Сеид-Ахмада — не облегчала, а наоборот, усложняла и отражение «злых нахождений», и уплату выхода. Дань неизбежно шла по нескольким адресам, ее взимание или, наоборот, неуплата были практически непредсказуемы. Одним из результатов поражения 1445 г. под Суздалем стало неви­данное до того на Руси явление: рождение ордынского ханства на территории собственно Руси. К середине 50-х годов Каси­мовское ханство стало реальностью московской жизни, хотя статус его владетелей как служилых князей московского госу­даря вряд ли предусматривался первоначальными планами. Другой итог — постепенное запустошение пограничных зе­мель Нижегородского края и постоянные угрозы набегов на Муром, Владимир, Суздаль. Наконец, Вятка, подчинившаяся великому князю лишь после двух крупных военных экспедиций 1458 и 1459 гг., стала объектом территориальных притязаний со стороны Казани. В целом, ситуация в московско-ордынских отношениях после феодальной замятии в московской династии скорее ухудшилась, чем улучшилась. И здесь окончательные итоги были впереди.

К 60-м годам многие герои уже сыгранной драмы ушли со сцены. Но кое-кто покинул ее немного позже. Борис Алек­сандрович умер в феврале 1461 г. В марте того же года скон­чался митрополит Иона, имевший бесспорный авторитет и всегда оказывавший поддержку московскому государю. Че­рез год пришел и его черед. Умирал он тяжело, страдая от «сухотной» болезни (великому князю жгли «трут на многих местах» по его повелению). А незадолго до последних дней Василия Темного Москва содрогнулась от жестокой казни, произведенной по его приказу. В столице были пойманы дети боярские боровского князя Василия Ярославича, собравши­еся вызволить своего сюзерена из заточения в Угличе. Заго­вор стал известен, его участников арестовали, трех поименно названных заговорщиков и «иных многих» били, мучили, «коньми волочили по всему граду и по всем торгам». Затем им отсекли головы. Поразила не только жестокость, но время казней: они пришлись на Великий пост. Один из летописцев горестно замечал, что никогда ничего подобного не случа­лось «в русских князех». Но у эпохи усобиц и смуты свои нравственно-политические ориентиры. В эти годы, как мы видели, немало аморальных и безжалостных событий проис­ходило впервые. Символично, что завещание Василия Тем­ного писал дьяк Василий Беда — тот, кто доставил ему из­вестие о смерти Шемяки. Напастей и бед на долю непримиримых соперников выпало свыше любой меры.

РАЗДЕЛ III . Становление Российского централизованного государства

Глава 14 Государь «всеа Руси»

Так с определенного момента именовал себя великий князь Иван Васильевич, подчеркивая рождение единой тер­ритории полностью самостоятельного государства. В воскре­сенье же 28 марта 1462 г., когда столица Московского вели­кого княжения встречала нового единоличного правителя, до этого дня было еще далеко. Но, быть может, уже тогда, в первые часы бремени власти и личной ответственности, он сформулировал эти отдаленные и столь желанные цели. На­вряд ли. И дело тут не в отсутствии необходимого опыта или широкого политического кругозора. К моменту смерти Васи­лия Темного за плечами его старшего сына Ивана Василье­вича был шестилетний стаж соправительства и рождение наследника-первенца. Так что все было при нем. На москов­ский стол садился вполне зрелый правитель, много чего ис­пытавший и повидавший в свои двадцать два года

Дело в другом. У политиков-практиков — а Иван Василь­евич был именно таковым — осознание стратегических це­лей происходит в конкретных, реальных задачах, обнаружи­ваемых в наличной ситуации, в просчете соотношения сил. То, с чем он имел дело в начале 60-х годов, мало подвигало к постановке удаленных, «идеальных» намерений. Иван III всегда двумя ногами стоял на почве политической ежеднев-

ности. Но из нее неочевидным и неприметным поначалу об­разом произрастали явления, приводившие к принципиаль­ным переменам в границах страны, в строении государства.

Даже беглый взгляд подмечает разительные отличия в рит­ме, стиле, образах «государственной биографии» Ивана III и его отца (а иной жизни у них, собственно, не было) Ва­силий Темный почти всю жизнь провел в борьбе за достиже­ние, сохранение или возврат власти великого князя. Много лет подряд он наносил удары ближним и дальним родичам, мстил, ослеплял, казнил, был лишен зрения сам, подвергался заточению и гонениям, не один раз бывал обманут и обма­нывал сам. Накал соперничества, его театральная непредска­зуемость, временная протяженность междоусобия — все это сближает события жизни Василия II с многоактными шек­спировскими трагедиями-хрониками о войне Алой и Белой роз. Ничего подобного не углядеть в течении дел и забот Ивана III. Его жизни, его правам на московский трон никто всерьез не угрожает ни в стране, ни извне. Если продол­жать литературные параллели, то перед нами монумен­тальный, многосюжетный роман, в котором со смертью главного героя соединяются отнюдь не все концы и начала. И что важно — это объемное повествование Сага не о Форсайтах, а о московском великом князе и его семье. Политику-практику нужна долгая жизнь, чтобы предчувст­вовать, а затем осознать и реализовать серьезные цели Иван Васильевич, по меркам средневековья, прожил уди­вительно долго без двух с небольшим месяцев 66 лет.

Пребывание Ивана III у власти удобно делится на три периода. Первый из них завершается событиями 80-х годов. Это время оказалось едва ли не самым опасным и трудным.

§ 1. Ханский «улусник» на пути к единому Российскому государству

Улусниками в кочевых империях обозначали автономных владетелей, пожалованных ханом землями и людьми. «Жа­лованье» оформлялось в виде специального ярлыка. Нужды нет, что хан невольно или добровольно учитывал наследст­венные права в рамках определенных княжеских династий. Легитимность власти князя (великого или удельного) прида­вало прежде всего ханское пожалование, ханский ярлык. Эволюция от улусника хана до «вольного», суверенного вла­стителя — одна из главных событийных линий первого пе­риода.

Опытный читатель удивится: как быть с теми расхожими в литературе взглядами, что Иван III занял великокняжеский стол «по благословенью» и распоряжению отца без всякой на то санкции из Орды. Доказывается это просто — летопи­си молчат о каких-либо акциях любого государства-наслед­ника Золотой Орды в связи с вокняжением Ивана III в 1462 г. Но ведь те же летописи ничего не говорят о ханском по­жаловании Василию II в 1425—1426 гг. великого княжения. Но мы-то точно знаем из тех же самых летописей, что выдача ханом ярлыка на стол во Владимире в указанное время имела место быть. Значит, редакторы летописных сводов могли со­знательно опускать соответствующую информацию, и мы вправе подозревать осознанное умолчание применительно к событиям 1462 г.

Это доказательство от обратного. Поищем позитивные аргументы. Они существуют. В договорах 1473 г. Ивана III с родными братьями, Борисом Волоцким и Андреем Углич­ским, прямо говорится об уплате ими выхода в Орду (точнее — Орды) согласно распоряжению в духовной Василия Тем­ного. Из докончаний 1473 г. не вполне ясны временные ха­рактеристики уплаты дани в Орду (давался ли выход «на все годы» или только за ряд лет), но не в том суть. Любой подо­бный платеж подразумевает наличие ханского ярлыка на княжение как юридического основания для взимания дани.

Текст Ермолинской летописи (на него мало обращали внимания) подтверждает правильность нашей догадки: Иван III получил ханский ярлык на великое княжение именно в 1462 г. В летописной статье этого года сначала кратко пересказы­вается распорядительная часть завещания Василия Темного в отношении всех его сыновей и жены. Затем следует особая фраза о том, что Иван Васильевич «седе на столе отца своего на великом княжении в Володимери, и на великом княжении в Новгороде Великом, и Нижнем, и на всей Русской земли». Удивительный текст. Абсолютно ясно, что в его основание не была положена соответствующая часть духовной Василия Темного — там упоминаний о Великом Новгороде вообще нет, а Нижний фигурирует среди владений, завещаемых Ива­ну III, но не обозначается в качестве великого княжества. С перечисленных единиц государственно-политического уст­ройства в Орду шел особый выход в каждом случае (равно как с Твери, Ярославля, Рязани). Где должно было учиты­ваться это обстоятельство прежде всего? В ханских ярлыках, а также в дефтерях, где подробно расписывались суммы с определенных городов и местностей. С большой долей уве­ренности мы можем предполагать, что процитированная фра­за основана на ханских ярлыках, полученных Иваном III (яр-

лык на стол во Владимире сопрягался с ярлыком на Великий Новгород).

Правильность такой интерпретации доказывается также одним фактом, мимо которого прошли почти все исследова­тели. В 1461 г. Казимир IV получил от крымского хана Хаджи-Гирая пожалование, освобождавшее целый ряд подвласт­ных Казимиру городов и населенных пунктов от платежа регулярной дани в пользу хана. В перечне назван и Великий Новгород. Ярлык из Большой Орды Ивану III 1462 г. (вряд ли из Казани) и стал своеобразным ответом на это.

Иван III получил санкцию легитимности власти от хана Большой Орды Махмуда, в Орду должен был идти и дейст­вительно шел выход. По-видимому, не только Орда претен­довала на дани с Москвы. После поражения 1445 г. что-то должны были регулярно платить казанскому хану. Вот здесь ранее и быстрее всего проявились скрытые противоречия.

Что порождало особенную остроту? Множество причин. В числе важнейших — территориальные и суверенно-поли­тические претензии казанских властителей на некоторые ни­жегородские и вятские земли, на верховенство над Вятской землей в целом, регулярные набеги не только на погранич­ные районы, но и на исторический центр — Владимир, Суз­даль, Стародуб Клязьменский. Московское правительство сразу попыталось перехватить инициативу глубоким вторже­нием русских сил с двух направлений. Несмотря на отдель­ные успехи, кампания 1467 г. тем не менее не принесла ре­шительной удачи. Война растянулась на три года, причем порой русские рати дважды за год отправлялись к далекой Казани. Переломным стало лето 1469 г., когда под води­тельством дмитровского удельного князя Юрия большая русская армия осадила Казань. Твердое и умелое руковод­ство Юрия, перевес сил, отсутствие надежд на внешнюю помощь привели к заключению мира «на всей воле вели­кого князя». Можно лишь догадываться, в чем она заклю­чалась. Бесспорно, освобождался весь христианский по­лон, захваченный и уведенный казанцами. Конечно, речь должна была идти о свободе торговых поездок «на низ» по Волге российских купцов. Скорее всего, Казань отказалась от тех или иных территориальных претензий (показатель­но, что Вятка в течение войны соблюдала тщательный ней­тралитет) и от уплаты в ее пользу каких-то даней. Успеш­ный итог войны надолго, почти на десятилетие, обеспечил безопасность восточных границ.

Непросто складывались отношения в московском княже­ском доме. Раньше обострения обычно возникали в канун ликвидации тех или иных уделов, во время перемены статуса

каких-либо земель. Парадокс ситуации в 60-е годы заключал­ся в том, что осложнения имели место во время образования удельных княжений, в соответствии с завещанием Василия Темного. Не вдаваясь в детали, отметим только не одновре­менность их реального выделения. Ядро удела князя Юрия существовало уже с 1456 г., а в 1462 г. лишь расширилось в соответствии с пунктами духовной. Сразу же образовалось Угличское княжение Андрея Большого. Вскоре был сформи­рован удел князя Бориса. Но лишь около 1467 г. произошло наделение Вологдой с Кубеной и Заозерьем младшего сына Василия II, Андрея Меньшого. В целом, однако, распоряже­ния духовной были выполнены.

Важные перемены обозначались в отношениях с другими великими княжениями Северо-Восточной Руси. Правда, с Тверью был сразу подтвержден прежний равноправный со­юзный договор. Осенью 1463 г. был отпущен на Рязань ве­ликий рязанский князь Василий Иванович, проживавший после смерти отца на Москве. Патронат над этим государ­ственным образованием со стороны Москвы был дополнен в 1464 г. браком рязанского князя с сестрой Ивана III Анной. Главной же новостью стало присоединение Ярославского ве­ликого княжения в 1463—1464 гг. Источники не сохранили многих деталей этого знаменательного события, но кое-что существенное нам известно.

Скорее всего, произошла индивидуальная и групповая продажа своих прав ярославскими князьями во главе с по­следним великим князем Александром Федоровичем с после­дующим подтверждением этой сделки в Орде. Ликвидацией государственно-политической самостоятельности дело не ог­раничилось. Началось длившееся несколько лет переустрой­ство поземельных и служебных отношений. Это привело к образованию объемного фонда великокняжеских земель, к упрочению служебного статуса местных светских вотчин. Но главное — взамен рыхлого конгломерата ратей различных ярославских владетельных князей довольно быстро образо­валась единая городовая (иначе — уездная) корпорация фе­одалов-землевладельцев. Верхушкой ее стала сословно-территориальная группа ярославских Рюриковичей. Эти изменения шли под бдительным надзором одного из самых доверенных лиц Ивана III — ярославского наместника князя Ивана Стриги-Оболенского. Результаты обнадеживали: в 1469 г. «ярославцы» вместе с другими уездными корпораци­ями участвовали в успешном походе на Казань. Можно ска­зать и так. В Ярославле опробовались рождавшиеся самой жизнью методы включения в единое государство бывшего ранее самостоятельным государственного организма —

лишь с частичной ликвидацией прежних поземельных и слу­жебных отношений.

Итак, собирание под рукой одного монарха независимых княжений и земель все более переходило в плоскость прак­тических задач и шагов. Они были разными: формально рав­ноправный союз с Тверью, патронат над Рязанским княже­ством, ликвидация самостоятельности Ярославского княжения. Ни то, ни другое, ни третье не вызвало внешне­политических затруднений. Но был особенно болезненный нерв московской политики — это отношения с Новгородом. Здесь в начале 60-х годов слишком многое было зыбким и неопределенным.

Обострившиеся взаимоотношения с Новгородом Иван III унаследовал от отца. Московское посольство в Новгород в январе 1462 г. не дало результата. Вот почему архиепископ Иона отказался от поездки в Москву. Кончина московского правителя ничего не изменила. Большое новгородское по­сольство во главе с Ионой побывало-таки в Москве в начале 1463 г. и было встречено с почетом. Но, как меланхолично заметил новгородский летописец, «далече от грешник спасе­ние»: договориться не удалось. Конфликт грозил перейти в открытую форму, а отсюда двойная миссия Новгорода в Лит­ву в 1463 г.: к Казимиру и князьям-эмигрантам — Ивану Ан­дреевичу Можайскому и к сыну Шемяки. Их призывали вы­ступить на защиту Новгорода от великого князя, на что они дали согласие. Эпизод не получил развития, но явственно обнажил опаснейший аспект московско-новгородских проти­воречий — международный.

Как далеко могло зайти правительство Литвы? Полити­кам в Москве следовало учитывать противоречивые факто­ры. Самый важный из них — отказ Казимира подтвердить договор 1449 г., в котором Новгород полагался находящимся «в стороне» московского государя. Иными словами, литов­ская элита в принципе возвращалась к ключевому пункту восточной политики Витовта — установлению патроната над Великим Новгородом. Это не значило, что в любой мо­мент вооруженного конфликта Москвы с Новгородом Вильно готов к войне с Иваном III. Скажем, в 1463 г. следовало учитывать вовлеченность Польши в Тринадцатилетнюю вой­ну с Орденом, недовольство Казимиром в правящих кругах Литвы. Раздавались голоса в пользу возрождения института особого литовского великого князя. В любом случае смена приоритетов порождала дипломатическую активность, Литва искала союзников против Москвы. Можно не сомневаться, что включение Новгорода в ярлык Хаджи-Гирая было под­сказано литовской стороной.

Следующий кризис в московско-новгородских отношени­ях наступил в 1470 г. В начале ноября умирает архиепи­скоп Иона, старавшийся компромиссами умерять остроту конфликтов. В ожесточенной борьбе за владычный престол выявились разные позиции, связанные с конфессиональными вопросами. Главная проблема — где и от кого принять поставление новому «нареченному» архиепископу: в Литве, от киевского митрополита Григория (несмотря на униатское прошлое, он был признан в качестве киевского митрополита тогдашним константинопольским патриархом) или в Москве, от митрополита Филиппа, поставленного Поместным собо­ром русских иерархов. Для политиков в Москве (светских и церковных) намерение пролитовской партии Новгорода осу­ществить поставление в Киеве было едва ли не самым глав­ным обвинением новгородцев.

Внешний ход событий, казалось, оправдывал самые мрач­ные предположения. Через несколько дней после кончины Ионы в Новгороде появился знатный Гедиминович, князь Михаил Олелькович. Позднее в Москве этот факт описали как шаг в наступлении короля против Новгорода и Москвы. Что вряд ли верно. Михаил не входил, скорее всего, в бли­жайшее окружение Казимира. Но значит ли это, что он не склонялся, подобно иным магнатам, к активизации восточ­ной политики? Кроме дальних родственных связей с москов­ской великокняжеской семьей, нет никаких указаний на его промосковские симпатии. В Новгороде он появился с воору­женным отрядом как литовский князь. Новгородцы не изгна­ли наместников Ивана 111, но само пребывание Михаила в республике в качестве служилого князя объективно свиде­тельствовало об усилении литовского влияния в Новгороде.

Той же осенью 1470 г. до Москвы дошли новости из Ор­ды. Туда прибыл литовский посланник с предложением хану Ахмаду о наступательном союзе против Москвы. В перего­ворах литовский дипломат не скупился на подарки ханскому окружению. То был один из первых шагов Литвы в натрав­ливании Большой Орды на Московское княжество. Это оз­начало, помимо прочего, начало геополитических изменений в Восточной Европе. Казимир предпочитал. Добиться страте­гического ослабления Москвы чужими руками.

Новгородско-московские антагонизмы нарастали. Был избран Филофей, сторонник умеренного курса в отношениях с Москвой. Новгородский посол запросил «опасную грамоту» на приезд Филофея. Грамота была дана, но в сопровождении «речей» великого князя, в которых он именовал Новгород своей «прародительской отчиной от первых князей». По воз­вращении посла в Новгород тезис вызвал открытое возмуще-

ние не только у литовской партии бояр, но и в широких слоях торговцев, ремесленников. Бурные собрания веча выявили преобладание тех групп населения, которые ориентирова­лись на Литву. Попытки московского государя разрешить противоречия дипломатическими мерами не принесли жела­емого. Филофей в Москву на поставление зимой—весной 1471 г. так и не приехал.

Московскому великому князю оставалось или прими­риться с тогдашним соотношением сил в Новгороде, или из­менить ситуацию военным путем. Учитывая отвлеченность Казимира династической борьбой в Центральной Европе, «некие зацепки» у хана, отрицательный резонанс, который вызвала бы чрезмерная уступчивость новгородцам, Иван III предпочел вооруженное разрешение конфликта. Впрочем, риск был немалый. Московские воеводы хорошо понимали все трудности, связанные с организацией летней кампании в Новгородской земле. Природно-климатические условия сильно затрудняли простое передвижение больших масс войск и их снабжение. Примечательно то, как принимали решение. Оно исходило, можно не сомневаться, от великого князя и его ближайших советников. Для обсуждения специ­ально созвали собрание представителей разных благородных сословий. Участвовали удельные владыки, братья московско­го государя, князья, митрополит и епископы, бояре, воеводы, воины. Именно к ним обратился с речью великий князь, по­лучив советы и одобрение акции. Поход возводился в акт веры, главной его целью было якобы пресечение уклонения новгородцев в латинство.

Неточности, мягко говоря, в московской позиции несом­ненны, но и мотивы понятны. Требовалось доступное для многих и внушающее доверие объяснение военной акции, запланированной против своих же соплеменников-христиан. Ее масштабы впечатляли: были мобилизованы почти все во­енные силы Московского великого княжества, предусматри­валось участие Твери, Пскова, Вятки. В авангардной рати князя насчитывалось до 10 тыс. воинов. С недельным интервалом после нее выступили в поход отряды князя -Оболенского, а затем — самая крупная армия, во главе с великим князем. Тверичи вошли в состав главной армии, псковичи наступали отдельно. Особые отря­ды (включавшие формирования с Вятки) были направлены в подвинские владения Новгорода. Военные действия сразу приобрели характер тотального столкновения.