История России с древнейших времен до конца ХХ века (стр. 27 )

Нередко считают, что владычные кафедры, монастыри, соборы владели в первой половине XVI в. третью феодальной земельной собственности. Это сильное преувеличение. Труд­но назвать реальную цифру. В любом случае, однако, церков­ные земли стали значимым, а порой болезненным для свет­ских феодалов фактом действительности. Возникали, а частью реализовывались идеи частичных конфискаций, пер­вых запретов на дальнейший рост вотчин монастырей. Но тог­да еще и речи не было о секуляризации.

Концентрация материальных средств в монастырях быст­ро и ярко проявила их культурно-образовательную функцию. Она тесно связана с внутренним распорядком жизни. Еже­дневный цикл служений требовал полного собрания богослу­жебных книг, сборников поучительного характера, кратких и пространных редакций житий (отрывки из них читались на трапезах) и т. п. Переписывание и сличение книг стало одним из важных видов монашеских послушаний, равно как и напи­сание икон. Концентрация людей хотя бы элементарно гра­мотных, накопление традиций в изготовлении рукописных книг, фиксация сначала только местных, а затем и общерос­сийских событий в особых летописцах, составление сборни­ков энциклопедического характера, наконец, появление раз­личных полемических сочинений — вот основные области книжного и культурного дела в жизни монастырей. Сохранив­шиеся собрания рукописей Троице-Сергиева, Кирилло-Бело-зерского, Спасского Ярославского, Иосифо-Волоцкого, Соло-

вецкого монастырей дают наиболее объемные представления о книжности XIV — середины XVI в.

Обозначившаяся материальная независимость церкви (точнее сказать, в ряде случаев — материальная автоном­ность от светской власти) — важный этап в становлении со­словной организации русского духовенства. Еще один при­знак этой тенденции — своеобразная наследственность статуса белого духовенства. В православии был обязателен брак для священников и диаконов. Их сыновья, скорее всего, наследовали социальную позицию и сан родителя (рукополо­жение владыкой не было, конечно, автоматическим). Ряды монахов пополнялись в немалой мере за счет вдовых священ­ников (второй брак был для них запрещен), особенно после постановлений церковного Собора 1503 г.

Существеннейший признак сословности духовенства — са­моорганизация церкви. С этим дело обстояло сложнее. Прокла­мированный святительский суд над всеми церковниками — скорее желаемый идеал, но отнюдь не будни реальной жизни. И официальные документы, и наблюдения иностранных путе­шественников свидетельствуют о практике светского суда по делам светской юрисдикции над лицами духовного звания. Вто­рой пункт этой проблемы — порядок замещения кафедр и игу­менские назначения. И в том, и в другом случаях решающее слово оставалось за носителями светской власти. Начнем с епи­скопских кафедр. Конечно, поставление владык было прерога­тивой московского митрополита и только в совершенно исклю­чительных случаях (к примеру, когда митрополия «вдовствовала») могли обратиться к равностатусному лицу. Но вот ведь что характерно. До ликвидации государственной само­стоятельности Твери, Рязани, Новгорода, Ростова вакансии на эти кафедры замещались почти исключительно представителя­ми местного духовенства. Решающая роль принадлежала, ко­нечно, местным же великим и просто владетельным князьям. В Великом Новгороде процедура избрания жеребьевкой одного из трех кандидатов вообще превратилась в одну из главных проце­дур новгородских институтов власти. Это происходило на город­ском вече с участием посадников, тысяцких. Собора местного духовенства.

Московский митрополит до середины XV в. назначался и ставился константинопольским патриархом. Затем, начиная с Ионы, Поместным собором русской церкви. Но уже при поставлении Зосимы в конце XV в. (не исключено, что и Геронтия) главное решение принимал великий князь. Произвол светских властей (объективно мотивировавшийся конъюнк­турно-политическими соображениями) при сведении с кафед­ры митрополита Даниила в 1538 г., а немногим позднее Иоасафа, — показал крайнюю нежелательность подобных действий. Церковь теряла роль арбитра и института, способ-

ного внушить соперничающим партиям идею компромисса. Для православия вообще характерна известная рыхлость цер­ковной организации по сравнению с жестко структурирован­ной католической церковью. Это как бы подталкивало госуда­рей не просто покровительствовать и охранять церковь, но вмешиваться в ход внутрицерковных дел.

Еще нагляднее это прослеживается в отношении монасты­рей. Опять-таки в идеале они канонически подведомствены ме­стному епископу. Но то в теории. На практике замещения осво­бодившихся должностей игумена или архимандрита были почти целиком в руках того или иного князя. Это непростая сфера взаимоотношений светской и духовной властей, в которой стал­кивались их интересы. Но именно здесь хорошо различимы при­знаки превращения русской православной церкви в государст­венно-национальную. В XV—XVI вв. данный процесс охватил разные уголки Европы.

Прежде всего, даже начало автокефалии церкви означал разрыв с Константинопольским патриархатом, в чьем канони­ческом ведении находилась московская кафедра. Случилось это после ареста митрополита Исидора, последнего ставлен­ника патриарха в Москве. Приказ об аресте от имени велико­го князя воспоследовал сразу по завершении им литургии в Успенском соборе, которую он совершал в соответствии с принятой на Ферраро-Флорентийском соборе унией католи­ческой церкви и православной. Исидор показал себя ревност­ным ее сторонником. Ему дали возможность бежать в Тверь в том же И41 г., откуда он вскоре удалился в Литву. В тече­ние некоторого времени сама кафедра в Константинополе бы­ла занята приверженцами унии, в 1453 г. столица Византий­ской империи пала, оказавшись под властью турок-османов. Все это сделало невозможным восстановление каноническо­го и юридического верховенства патриархата над Москвой. Первым московским митрополитом, избранным и поставлен­ным на Поместном соборе российских иерархов в 1448 г., был Иона. Он сам успел указать перед смертью на своего канди­дата, процедура выборов Филиппа и Геронтия не вполне ясна (с точки зрения участия в них великого князя). Позднее имен­но его решение было определяющим, хотя формальный выбор и само поставление происходили на Поместном соборе вла­дык русской церкви.

В 1459 г. совпали канонические пределы московской мит­рополии с политическими границами рождавшегося Российско­го централизованного государства. Это произошло в результате окончательного обособления в самостоятельную митрополию православных епископств Великого княжества Литовского. Московская митрополия была единственной наследницей быв­шей Киевской митрополии, так что новое учреждение митропо­личьей кафедры в Киеве было произведено под политическим

давлением Казимира IV. С тех пор территориальные границы прерогатив московских святителей аниц России. Заметим попутно, что с сугубо формальной точки зрения несовпадение церковных менялись лишь с измене­нием государственных грубежей сохранялось недолгое после 1459 г. время — пока не ушла в небытие государственная самосто­ятельность Новгорода, Твери, Рязани.

В тяжкие и кровавые годы усобицы в московском княже­ском доме упрочилась тесная связь между московскими первоиерархами и московской правящей династией. Ни князь Юрии Дмитриевич, ни его сыновья — князь Василий Косой и Дмитрий Шемяка — не получили церковной санкции своих претензий на великокняжескую власть. Особенно велики за­слуги митрополита Ионы — благодаря его усилиям неудачли­вый в делах и в бою Василий II добился все же окончательного успеха. И что, пожалуй, важнее. Иона, Филипп, Геронтий, ростовский владыка Вассиан постепенно формировали и фор­мулировали (в текстах и на практике) политическую доктри­ну Российского государства как полностью суверенного хри­стианского православного царства. Понятно, что акцент делался на вероисповедном компоненте, что ликвидация за­висимости от Орды и ханов описывалась в терминах борьбы с «незаконным» исламом, конфликты же с Литвой — как про­тивостояние схизме католичества.

После 1453 г. все более стал осознаваться факт единст­венности России как православного государства. На этом во многом зиждились представления — и мудрых книжников, и простецов — о России как о «святой земле». С этим стали со­относить и другие факты духовно-церковной жизни, прежде всего разрастание монастырей. Постепенное вызревание идей этого круга имело разноплановые последствия. Начинают сме­щаться также акценты в характере поведения церкви. Если традиционно в столкновениях с иными конфессиями русская церковь занимала скорее активно-оборонительные позиции, то в первой половине — середине XVI в. различим переход к наступательности. Не след этому удивляться. Это вполне соот­ветствовало духу эпохи в Европе и на Ближнем Востоке, реа­лиям международных отношений, возможностям и целям российской дипломатии. В то же время сама церковь нужда­лась в реформировании многих сторон своей внутренней жизни, взаимоотношений с властью и обществом. Одним из самых острых вопросов, как показал опыт последних двух десятилетий XV в., могло стать покровительство великого князя и близких к нему лиц еретическим течениям. Тогда церковь справилась с ситуацией огромным напряжением сил. В середине XVI в. вновь обозначились признаки подобного кризиса.

Глава 16 . Два лика грозного царя: Россия в эпоху реформ и контрреформы середины XVI в.

В общественном сознании эпитет «грозный» неотторжим от имени российского монарха, первого в истории страны венчанного царя Ивана IV Васильевича. Изредка это прозва­ние давали его деду, первому «великому князю всея Руси» Ивану Васильевичу. Совершенно определенно бывал грозен, а порой лют Петр I, первый полноправный российский им­ператор. Но ни народная память, ни ученые труды не удер­жали за ними этого сурового и мрачного определения. Оче­видны те события, после которых прозвище намертво приросло к имени царя Ивана. Разгул его массовых казней, опустошивших города и села России, пришелся, главным об­разом, на опричные и первые послеопричные годы. Эти годы занимают около трети того времени его царствования, когда Иван IV по возрасту реально исполнял функции монарха. Однако именно они врезались в память подданных «удобь по­движного» на опалы монарха, зарубежных современников, близких и далеких потомков. Российские авторы «бунташного столетия» видели одну из главных причин великой Смуты на­чала XVII в. во «вражьем разделении» общества и страны в годы опричнины. Ученые-историки XIX—XX вв. усматривали в ней то торжество беззакония и деспотического самодержа­вия, то неизбежную, «прогрессивную» в основе политическую борьбу за единство и централизацию государства. «Спокойные» же времена правления Ивана IV оставались в тени.

Но разве истинно и справедливо такое соотношение? Ведь именно в период реформ середины XVI в. уже террито­риально и политически единая Северо-Восточная и Северо-Западная Русь по всем решающим признакам превратилась в то, что ученые XIX в. предпочитали называть Московским царством. Реформы на полтора столетия определили меха­низм функционирования российского общества и тенденции в его последующей эволюции. Какие причины и мотивы обус­ловили начало преобразований? Ответ надо искать прежде всего в событиях и процессах первой половины XVI в. Об­ратимся к ним.

§ 1. В канун царского венчания: политическая борьба и кризис власти в 20—40-е годы XVI в.

Эпоха Василия III на первый взгляд представляет почти идил­лически спокойную картину политической и социальной жизни по сравнению с последовавшим царствованием Ивана IV. И со­временники, и потомки видели в ней прежде всего продол­жение тех процессов, которые были начаты при Иване III. И в этом утверждении немалая доля справедливости.

Действительно, старший сын Ивана III и Софьи Палеолог как бы шутя, без особого напряжения и резких мер завершил территориальное объединение Северо-Восточной и Северо-Западной Руси. В 1510 г. прекратилось автономное государ­ственное бытие Пскова, причем вся псковская элита была перемещена в центральные и юго-восточные уезды страны. В 1521 г. закончилась «самостоятельная» жизнь Рязанского великого княжения, которое, впрочем, находилось под реаль­ным контролем Москвы еще с 60-х годов XV в. В смутные события лета 1521 г. (о них речь впереди) последний рязан­ский князь (близкий родственник московского государя) бе­жит из-под ареста в столице в родные места. Но вот что характерно: даже острейший кризис не дал ему сколь-нибудь серьезного шанса вновь закрепиться в наследственном вла­дении — он находит убежище и скорое забвение в Литве.

Василий III продолжил дело отца в отношении старых и новых уделов. Первых, впрочем, досталось на его правление совсем немного. Волоцкое княжество Федора Борисовича в 1513 г. перешло в руки московского государя как вымороч­ное. То же произошло с Калужским и Угличским княжени­ями: вслед за кончиной князей Семена (1518) и Димитрия (1521) владения унаследовал их старший родной брат, Васи­лий III. Младший сын Ивана III, Андрей получил от брата завещанный отцом удел только в 1519г., когда ему шел уже 29-й год. У Василия III случались острые конфликты и с Юрием (вторым по старшинству сыном Ивана III от Софьи, главой Дмитровского удела), и с Семеном. Но эти столкно­вения никогда не превращались в открытое политическое противоборство. При наличии наследника у Василия III ни­кто из братьев ни формально, ни реально не мог претендо­вать на московский трон. И хотя проблема сына-наследника оказалась для Василия III неожиданно острой, но даже до рождения Ивана IV на долю Юрия оставались лишь надежды ожидания.

Не случайно и то, что большинство братьев Василия III остались холостяками. Московский монарх совсем не стре-

мился к наследственным уделам. Только князю Андрею — и то на 43-м году жизни, когда великий князь уже обзавелся двумя сыновьями — было позволено жениться. Припомним теперь и другие обстоятельства. По традиции удельные князья не обладали никакими внешнеполитическими преро­гативами. Иван III наделил своих младших четырех сыновей намного скупее, чем то сделал в свое время Василий Темный. Удельные князья начала XVI в. были лишены полномочий чеканить свою монету, их имущественные права на часть доходов с Москвы и на владения в столице были ограничены. В их княжествах значительные слои местных феодалов слу­жили великому князю, собственно удельные отряды исправ­но несли службу в составе российских ратей. Вот почему ни удельные князья, ни стоявшие за их спинами вассалы не представляли фактом своего существования прямой угрозы единству страны.

Ничего не меняли здесь вотчины служилых князей. Как и удельные, они имели собственных вассалов, обладали фи­скальными и судебными правами над тяглым населением княжения, выдавали жалованные грамоты. Они посылали на военную службу по распоряжению великого князя своих рат­ников отдельными полками. Их владения, как правило, были наследственными, но скромными по размеру. В центральных, юго-восточных и верхневолжских уездах служилых князей ко времени правления Василия III уже не осталось, за еди­ничными и притом не из местных родов исключениями. Их было немало в юго-западном пограничье. Крупнейшие слу­жилые княжества принадлежали потомкам эмигрантов из Москвы, — князьям B. C. Стародубскому (внуку И. А. Мо­жайского) и (внуку Дмитрия Шемяки). Пер­вое из них досталось Василию 111 в 1518 г. как выморочное, княжение же Шемячича было ликвидировано после его аре­ста весной 1523 г.

Легкость, с которой великий князь решал упомянутые конфликты, демонстрирует обширность личной власти мос­ковского монарха. Недаром один из его придворных роптал в частных беседах на то, что великий князь не любит проти­воречащих ему, а все дела решает, «запершись сам-третий у постели». В унисон этому австрийский барон Герберштейн был поражен тем «рабством», которым российский государь «одинаково гнетет» и самых знатных лиц страны, и рядовых дворян. Было бы ошибкой, однако, думать, что его личная власть была абсолютно неограниченной. Помимо письменно­го права, существуют правовые обычаи и традиции, закреп­ленные практикой политической жизни. Именно в годы прав­ления Василия III совет при монархе (Боярская дума)

обретает в полной мере характерные для XVI—XVII столетий черты. Дума становится соправительствующим при монархе органом единого государства, обладая законосовещательны­ми, судебными и координирующими в сфере дипломатии, во­енного и административного управления функциями. Пожа­лования в думный чин осуществлял великий князь. Но его предпочтения ограничивались естественно сложившимся представительным характером совета. Великий князь подвер­гал опале отдельные персоны, целые группы знатных воевод, но в совете почти всегда были представлены князья суздаль­ские, ярославские, оболенские, ростовские, стародубские, тверские (все — Рюриковичи, как и московская династия), князья Гедиминовичи и старомосковские с XIV в. боярские роды (Захарьиных-Юрьевых, Морозовых, Плещеевых, Челядниных и т. п.).

Важные изменения претерпел государев двор. В удель­ную эпоху он объединял почти всех феодалов того или дру­гого княжения. Уже при Иване III ситуация стала кардиналь­но меняться: в государев двор включалась (на разных основаниях и в разной форме) главным образом элита — высшая и средняя. Этот порядок закрепился в правление Василия III. Боярская дума была наиболее значимой частью государева двора, структура которого (дворовые чины и сословно-статусные группы двора) начала усложняться, а чис­ленность возрастать. Здесь и возникали главные разломы соперничества благородных сословий России.

Первый из них — борьба родственно-клановых по пре­имуществу группировок знати за влияние на великого князя, за наиболее значимые позиции в Думе, во дворе, в командо­вании войсками, в управлении на местах. Именно в этой среде получила распространение практика местничества. На­значения на важные военные и гражданские должности со­подчиненных лиц регулировались происхождением и значи­мостью службы их предков. Монарх не мог в противоречии со складывающимися правилами выдвигать фаворитов — их путь наверх мог быть только в обход той системы государст­венных учреждений и постов, где норм местничества избе­жать было нельзя.

Политические амбиции, престижность, материальные мо­тивы порождали противоречия и борьбу внутри знати. Но в отличие от предшествующей эпохи принципиально изменил­ся ее статус по отношению к носителю высшей государст­венной власти: вассальные связи (как правило, персональ­ные) уступали место унифицированному подданству. Это, а также наследственность статуса должны были скреплять формирующуюся московскую аристократию общностью кор-

поративных интересов, потенциально оппозиционных монар­хической власти. Отчасти так оно и было, вот почему и Иван III, и Василий III легко могли менять лиц, но не принципы су­ществования знати в государстве. И все же — особенно в сравнении с Великим княжеством Литовским — московская аристократия обладала заметно меньшим политическим ве­сом. Объяснений тут будет немало. Существенно, что рос­сийская знать как сословная группа не имела права решаю­щего голоса в налоговой системе — этот важнейший рычаг был целиком в руках монарха и его окружения. Принципи­ально и то, что почти все земли и княжения включались в состав единого государства в результате военных акций или политического давления. Поэтому, как правило, оказывались разрушенными или сильно подорванными прежние социаль­ные связи местной верхушки со служилыми землевладельцами; за спиной московских аристократов не было иной вооруженной силы, кроме собственных военных холопов-послужильцев. Вот почему внутренние конфликты в среде знати выливались в форму дворцовой борьбы.

В годы правления Василия III ясно обозначился еще один разлом противоречий, — между элитой и служилыми детьми боярскими. Они, несомненно, были обязаны прежде всего экономическим и социальным факторам: слишком несораз­мерным тяжести интенсивной военной службы было обеспе­чение рядовых дворян землей и деньгами. Явное неравно­правие наблюдалось в способах и размерах пожалований. Элита, верхушка наследственного провинциального дворян­ства получали кормления (с практически неограниченными возможностями для злоупотреблений), значительная часть служилого люда пробавлялась денежным жалованьем из каз­ны, весьма скромным и выплачивавшимся на протяжении всей служебной биографии всего несколько раз. Члены го­сударева двора владели, как правило, наследственными вот­чинами, куплями, а также поместными землями, притом в разных уездах страны. Рядовая мелкота служила обычно с некрупных поместий и была лишена или утратила земли на вотчинном праве. Более того, значительная часть небольших поместных владений не обладала широким судебно-административным иммунитетом. Так что и сами помещики, и за­висимые от них крестьяне подпадали под юрисдикцию наме­стников и волостелей. Если к сказанному добавить противоречия между служилым дворянством разных регио­нов, то картина социальных напряжений в господствующем классе будет почти полной.

Противоречия в среде «благородных сословий» вовсе не означали их автоматической трансформации в факты поли-

тической борьбы. Сцена политического действа при Василии III несколько увеличилась, поскольку в нее оказались вовлечен­ными более широкие круги государева двора. В этом раскла­де сил великий князь был искушен: на рубеже двух столетий он блестяще завершил «академическое образование» в дан­ной области. Полученных тогда умений, наработанного опы­та за первые годы правления с лихвой хватило до конца жиз­ни. Случайно или нет, но практически постоянно в опале были персоны из ведущих родов титулованной и нетитуло­ванной знати, притом так, что соотношение сил разных кла­нов существенно не менялось. До поры до времени разреша­лись и социальные неудовольствия: фонд поместных раздач в центральных и поволжских уездах как-то незаметно, но постоянно рос. Острых проявлений борьбы за власть в годы правления Василия III не видно. И тем не менее два обсто­ятельства сулили перспективу грядущих потрясений.

Самая болезненная точка — длительное отсутствие на­следника. Василий III женился впервые, как мы уже знаем, в сентябре 1505 г. на Соломонии Сабуровой, представитель­нице старого боярского рода. Брак оказался неудачным в главном предназначении: детей у супругов не было. В первой половине 20-х годов проблема наследника у монаршей четы обострилась до предела. События лета 1521 г. наглядно по­казали, сколь переменчива фортуна и даже суверену не дано знать его ближайшей судьбы. При отсутствии наследника главным претендентом на московский престол автоматиче­ски становился князь Юрий. С ним у Василия III отношения сложились неприязненные: известно, что и сам удельный князь, и его окружение были под бдительным присмотром осведомителей. Переход к Юрию высшей власти в стране вообще сулил масштабную перетряску в правящей элите России. Ведь за Юрием в столицу потянулось бы из Дмит­рова и его окружение.

Единственным выходом из создавшейся ситуации для Ва­силия III стало расторжение брака с Соломонией. Обсужде­ние этого вопроса началось за несколько лет до осени 1525 г. и, возможно, по инициативе некоторых членов Боярской думы. По строго соблюдавшейся традиции второй брак пра­вославного христианина в России становился возможным только в двух случаях: смерти или добровольного ухода в монастырь первой жены. Соломония была здорова и, вопреки официальным сообщениям, не собиралась добровольно пе­рейти в обитель «невест Христовых». Опала на нее и насиль­ственный постриг в конце ноября 1525 г. завершили этот акт семейной драмы, надолго расколовший русское образован­ное общество.

1525 год был насыщен тяжелыми событиями разного ро­да. В январе—феврале по политическим мотивам состоялись следствие, суд и казни ряда лиц из придворного окружения, был привлечен и знаменитый ученый монах с (Триволис), осужденный в мае — и вряд ли справедли­во — уже церковным соборным судом якобы за еретические ошибки. Затем из-за засухи многие районы постиг неурожай. В таком контексте недобровольный постриг Соломонии толь­ко обострил общественную реакцию.

В январе 1526 г. великий князь, которому вот-вот должно было исполниться 47 лет, сочетался вторым браком с молодой княжной Еленой Глинской «лепоты ради лица и благо­образия возраста, наипаче же целомудриа ради». Ее отца не было в живых, а родной дядя, знаменитый на всю Европу воин, послуживший Германской империи, Ордену, Литве и России, князь Михаил Глинский находился в заточении. Фактический правитель при литовском великом князе Алек­сандре, он был отстранен от власти Сигизмундом I. Неудач­ный заговор против него заставляет Глинского в 1508 г. бе­жать в Россию со всеми родственниками, друзьями, подручными шляхтичами. Он был душой русских походов 1512—1514 гг. на Смоленск, претендуя как будто на особый статус Смоленщины в составе России под своей властью. Василий III решил иначе, князь Михаил был арестован, ули­чен опять-таки в заговоре и в намерении бежать — теперь уже в Литву. Брак племянницы помог ему выйти из полити­ческого небытия.

Второй брак также не сразу имел счастливый исход. Дол­гожданный наследник появился на свет лишь в 1530 г., 25 августа, в день апостолов Варфоломея и Тита (юродивый Дементий предрекал Василию III, что у него родится «Тит — широкий ум»), отмеченный, по свидетельству новгородской летописи, небывалой грозой. Крещен был ребенок в Троице-Сергиевом монастыре игуменом Троицкого монастыря в Переяславле Даниилом и двумя старцами — троицким Ионой Курцевым и волоцким Кассианом Босым и наречен во имя усекновения главы Иоанна Предтечи Иоанном. Так в блеске молний и раскатах неудачного похода русских ратей на Ка­зань страна обрела будущего государя, первого российского царя Ивана Васильевича. Поход на Казань упомянут не слу­чайно. Второе обстоятельство, грозившее России крайними затруднениями, заключалось в принципиальном ухудшении геополитического положения страны.

До сентября 1514 г. дипломатия России развивалась ус­пешно сообразно задачам, сформулированным еще в конце XV в. Главным был конфликт с Литвой. Как и ранее, насту-

пающей стороной была Россия, пытавшаяся использовать в своем интересе вероисповедные и политические конфликты в правящих кругах Литвы. Взятие Смоленска в конце июля 1514 г. стало пиком российских успехов. 8 сентября москов­ские рати потерпели жестокое поражение от литовских войск, причем в плен попало несколько сотен дворян, вклю­чая главных воевод и многих знатных лиц. Победа литовцев под Оршей сразу и притом резко ослабила позиции России. Впрочем, ситуация начала постепенно меняться в неблаго­приятную для России сторону еще до осени 1514 г.

Успехи на западе обеспечивались во многом безопасно­стью южных и юго-восточных границ России. Но после окон­чательного разгрома Большой Орды в 1502 г. союз с Россией потерял для Крыма былую притягательность. Хотя престаре­лый хан Менгли-Гирай не перешел сам к вражде с Москвой, он уже не всегда полностью контролировал ситуацию: в 1508 и 1512 гг. крымские царевичи с большими отрядами нападали на русское пограничье. Смерть давнего союзника Ивана III в апреле 1515 г. стала точкой отсчета в смене курса крымских ханов. Менялась ситуация и в Казани. Посаженный «из рук» московского государя Мухаммад-Эмин уже в 1505 г. спрово­цировал антирусское выступление. Позднее отношения были урегулированы, но позиции антимосковской «партии» в Ка­зани при поддержке Крыма заметно усилились, особенно по­сле смерти в декабре 1518 г. Мухаммад-Эмина, на котором прекратилась династия местных ханов.

Ареал дипломатических контактов на западе при Васи­лии III расширился, а главное, они приобрели более регуляр­ный характер, прежде всего в сношениях с Империей, Да­нией, Тевтонским орденом. Главная стратегическая задача — действенный союз против Литвы и, соответственно, Поль­ши — выполнена не была. Предварительный текст договора с Империей был дезавуирован императором в конце 1514 г. К тому же, после Венского конгресса 1515 г., на котором Габсбурги урегулировали главные конфликты с Ягеллонами, принципиально изменилась геополитическая ситуация в Центральной и Юго-Восточной Европе. Империя теперь ста­ла посредницей в русско-литовских переговорах, склоняясь более к поддержке литовской стороны. Ее интерес заключал­ся не просто в переключении главных усилий России на юг: существенно важным было втянуть ее в открытую конфрон­тацию с Османской империей. Но это вовсе не входило в число реальных российских интересов.

В целом безрезультатными для России оказались согла­шения с Тевтонским орденом. Впрочем, здесь, быть может, российская сторона не была пунктуальна в выполнении всех

своих обязательств. Как бы то ни было, союзные договорен­ности с Данией (в 1516 г. и в конце 20-х годов) не были также реализованы. В 20-е годы XVI в. стали регулярными и интен­сивными связи России с Ватиканом. Это, кстати, отразилось в несомненном интересе европейских ученых и политиков к далекой христианской державе. Никогда ранее не писалось и не издавалось так много разного рода сочинений о России, притом сочувственных к ней, что вполне объяснимо. За ак­тивностью «римского архиепископа» проглядывались вполне весомые политические и конфессиональные мотивы. Вновь реанимировалась идея унии, животрепещущая для Рима в период первых, отозвавшихся по всей Европе шагов проте­стантизма. И, конечно, римский первосвященник не менее Габсбургов и других монархов был кровно заинтересован в активном вовлечении России в антиосманский союз. Это бы­ло сверхактуально, что показало полное поражение венгров от турок под Мохачем в августе 1526 г.

К тому же у России были, как будто, свои причины от­кликнуться на призывы к борьбе с исламской угрозой. В конце 10-х годов нападения с юга стали частыми. В самом начале 1521 г. в Казани произошел переворот: московский ставленник, касимовский хан Шах-Али был свергнут, трон занимает Сахиб-Гирай, младший брат крымского хана Мухаммад-Гирая. Все началось с болезненных, но по большому счету не опасных набегов отрядов из Казани, а завершилось катастрофой в июне—июле 1521 г. Крымская рать во главе с ханом форсировала Оку, разбила одни московские войска и обошла другие, ворвавшись в самый центр страны. Грабежу подверглись ближайшие к столице села, монастыри, сам Ва­силий III бежал из Москвы в Волоколамск. Страхи были так велики, что даже в Пскове ждали татар. Великий князь был вынужден дать обязательство с собственной подписью об уп­лате выхода в Крым Только хитростью этим документом уда­лось овладеть наместнику в Рязани у возвращающегося хана. Материальный урон, особенно по числу уведенных в плен и затем проданных в рабство русских людей, был чудовищен.

Не замедлили и политические результаты: в опалу попа­ли почти все главные воеводы, здесь и завязка последнего конфликта с Шемячичем. Не сразу были оценены стратеги­ческие последствия, а они были тяжелы. Прежде всего, Рос­сия лишалась свободы рук на западе — ее усилия здесь от­ныне лимитировались степенью военной угрозы с юга и востока. Во-вторых, существенно изменился уровень затрат на военно-оборонительные акции по южной и восточной гра­ницам. Теперь одна или две рати из пяти полков каждая ежегодно находились в крепостях южного порубежья с весны

и до поздней осени. В-третьих, выяснилось, что тесный воен­ный союз Крыма, Казани и Ногайской Орды представляет грозную опасность для России, даже для ее независимости. Объективно в спектре международных интересов России главными стали отношения с государствами-наследниками «злыя мати Золотой Орды». На десятилетия и века вперед эта многотрудная и очень дорогая забота потребовала огром­ных затрат на военные цели, терпеливой и последовательной дипломатии, неуклонной колонизации, крепкостоятельства и веры в успех.

Конечно, цели в отношении Крыма и Казани различались. Наступление на Крым было тогда немыслимым. Необходимо было сочетание активной обороны и искусной дипломатии, что было особенно трудным: крымские правители уверенно полагали, что в Казани должен находиться представитель только их династии. Казанское ханство обладало меньшим потенциалом, чем Крым, было достижимо для русских ратей. Задачей российских политиков становилась поддержка про­русски ориентированной местной элиты, правление москов­ского ставленника на ханском престоле, наряду с укрепле­нием восточных границ. По записям разрядных книг (они фиксировали военные назначения по всему государству) поч­ти физически ощущаешь, как прогибались под набегами ка­занских ратников линии крепостных гарнизонов в этих ре­гионах. Если, к примеру, в 1519 г. упомянуты воеводы лишь в Мещере, то после 1521 г. фигурируют обычно пять-шесть крепостей с поименно названными военачальниками. Масш­табные походы русских армий (на судах и конных) на Казань в 1524 и 1530 гг. оказались в целом безрезультатными. После первого не произошло серьезных политических перемен в Казани, перевод международного торга из-под Казани в Ниж­ний Новгород завершился провалом. В 1531 г. произошла смена ханов: московский ставленник Джан-Али (младший брат Шах-Али) занял казанский трон и усидел на нем до 1535 г. Но не следует обольщаться. При нем, к примеру, московские дипломаты тщетно добивались возврата несколь­ких десятков пищалей, которые были утрачены в дни осады 1530 г. Власть Джан-Али была непрочной. С Казанью Васи­лию III явно не везло.

В таких условиях идти на риск открытой конфронтации с «блистательной Портой», как того добивались западные дипломаты, при далеких и ненадежных союзниках было бы верхом безумия. В Стамбуле находился один из рычагов, пусть и сомнительный, воздействия на Бахчисарай (крым­ский хан, как известно, был вассалом султана). Кроме того, это привело бы к активному вмешательству Турции в дела

всего региона в стремлении создать под своей эгидой мощное исламское образование с антироссийской направленностью.

Василий III неожиданно и тяжко заболел поздней осенью 1533 г., во время традиционного охотничьего объезда. Он умер в своих покоях в Кремле в ночь с 3 на 4 декабря 1533 г., на 55-м году жизни. Его наследнику шел только четвертый год, великой же княгине было вряд ли более 25 лет. Так нежданно остро возникла проблема преемства верховной власти. Хотя, казалось бы, московский государь подготовил­ся к этому еще в августе 1531 г., когда наследнику испол­нялся год. Тогда в связи с этим в Новгороде и Москве воз­двигли обетные деревянные храмы (они строились за один день), братья Василия III, удельные князья Юрий и Андрей подписали новые договора, в которых обязались «не искать» под Василием III и его сыном великого княжения, юному великому княжичу приносилась присяга. Но теперь, вослед за кончиной великого князя началась борьба за власть. Обя­зательства стоили немногого, уже через неделю по решению Боярской думы был арестован Юрий — он стал перемани­вать на свою сторону бояр. Вообще, совет при государе (мы сейчас не говорим об изменениях в его составе) оказался эффективным государственным институтом. 30—40-е годы XVI в. изобиловали непримиримыми политическими столк­новениями — проигравшие, как правило, довольно быстро завершали земной путь в заточении. Случился даже мятеж старицкого удельного князя Андрея в мае 1537 г. И тем не менее все эти внутренние конфликты не поставили ни разу под сомнение территориальную и государственную целост­ность страны. За исключением попытки Андрея никто не по­кушался формально на прерогативы малолетнего великого князя Ивана IV. Более того, в годы так называемого бояр­ского правления (этими словами историки традиционно обоз­начают данное время) не просто продолжено многое из того, что начинали Иван III и Василий III (в частности, были уточ­нены нормы испомещений служилых людей). Кое-что в госу­дарственном строительстве было начато заново. В ряде уез­дов вводились местные органы (губные избы), которым передавались из-под юрисдикции кормленщиков-наместни­ков и волостелей дела о разбоях. Здесь предвосхищались два элемента будущих перемен: сокращались судебные функции кормленщиков по делам высшей юрисдикции, новые учреж­дения комплектовались на принципах представительства от местных сословных групп, дворянства в первую очередь.