История России с древнейших времен до конца ХХ века (стр. 25 )

кооперация труда заключается в том, что наибольшие затра­ты труда по заготовке дров приходились на зимний период. Вообще, желание максимально использовать все ресурсы ра­бочей силы в крестьянской семье, включая женщин, стари­ков, подростков, во многом объясняет распространенность домашних ремесел и промыслов.

§ 2. «Золотой век» российской пашни: крестьянин в контурах двора, деревни, общины

Мы уже не раз упоминали главную ячейку аграрной жиз­ни любого средневекового государства — крестьянский двор. Именно дворохозяйство было главной единицей обло­жения налогами, платежами, оброками и повинностями со стороны государства, владельцев вотчин и поместий. Что представлял он собою в XV — середине XVI в. в экономиче­ском отношении? Кое-что было сказано выше (тяглый и про­дуктивный скот), теперь назовем два других главных пока­зателя потенций двора земледельца — обеспеченность землей (надел) и семейно-демографический состав.

В распоряжении ученых для конца XV в. есть массовые сведения о крестьянах Новгородской земли и отрывочные сведения по центральным уездам. Средний крестьянский на­дел в разных районах Новгородчины колебался в пределах от 7—9 до 15—17 десятин в трех полях, а в отдельных двор­цовых, светских и церковных владениях центра страны — от 8—10,5 до 15—20 десятин. И хотя, помимо пара, скорее всего учитывалась резервная, пущенная в перелог пашня, цифровые показатели наделов того времени намного превос­ходят таковые в XVII—XIX вв. В распоряжении главы дворохозяйства находились также приусадебная земля, нередко особые участки под огородами (капустники и репища), сено­косные угодья. Нормальным считалось соотношение 5:1 — на пять десятин пашни одна десятина покосов. Но именно здесь уже в те времена обозначилась в ряде регионов недо­статочность таких угодий. Одной из главных причин было непропорционально большее закрепление за светскими и ду­ховными сеньорами лугов и пожен. Мы не знаем о фактах вненадельной аренды пашни крестьянами, зато известны да­леко не единичные случаи съема ими за деньги покосов. В качестве общинника каждый дворохозяин обладал правами на хозяйственное пользование лесными угодьями, рыбными ловлями, рощами и лесными покосами.

О населенности крестьянских дворов известно только по новгородским источникам: на рубеже XV—XVI вв; на один

двор приходилось 1,3 взрослого женатого мужчины (порой — до 1,6 человека). Это значит, что в каждом третьем нов­городском крестьянском дворе (а иногда — во втором) вели общее хозяйство сложные крестьянские семьи. Они состояли или из родительской семьи и неотделенного женатого стар­шего сына, или же из семей неразделившихся братьев. Впро­чем, преобладала малая индивидуальная семья двухпоколен­ного, реже трехпоколенного состава, которая в среднем могла насчитывать от 5 до 9 душ обоего пола, включая детей.

Крестьянское дворохозяйство — циклично. Только что выделившаяся и севшая на надел семья обладала минимумом трудовых и иных возможностей. При нормальных обстоя­тельствах она достигала максимума состоятельности и эко­номической мощи в годы, когда подрастающие сыновья вхо­дили в мужичью пору, но еще не уходили из родительской семьи. Следовавшие за женитьбой большаков их выделы в отдельные дворы вновь уменьшали потенции отцовского хо­зяйства, сыновье же только начинало вставать на ноги.

Жили крестьяне в селах, сельцах, слободах, деревнях, починках. Если к ним добавить пустоши, селища, печища, то мы практически исчерпаем список обитаемых и заброшен­ных поселений. Современные ассоциации могут помешать верному пониманию типов поселений и сети расселения в ту пору. В принципе, дворность всех видов поселений была тог­да значительно меньше, чем в XVII—XIX вв. Но — в сопо­ставимых границах — заметно больше была плотность посе­лений.

Села обычно насчитывали сравнительно немногие десят­ки дворов, чаще всего в пределах от 15—20 до 30—35- Встре­чались единичные исключения. В селе Климентьевском, подмонастырском Троице-Сергиевой обители, в конце XV в. было свыше 130 тяглых крестьянских дворохозяйств. Подо­бные огромные по тогдашним меркам поселки встречались очень редко, — на речных путях и больших дорогах, связан­ных с внешней торговлей, в зонах устойчивых промыслов и т. п. Кроме размеров, село, как правило, было центром свет­ской, монастырской или дворцовой вотчины. В них находи­лись церкви и фокусировалась жизнь прихода. Они распола­гались по преимуществу в староосвоенных районах с благоприятными ландшафтными условиями; в округах горо­дов. Села выступали обычно средоточием комплекса поселе­ний: к нему тянули (как тогда выражались) деревни, почин­ки, пустоши — порой десятками. В таком качестве село являло себя и центром крестьянской общины.

Слободы, деревни, починки отразили кардинально важ­ный этап в экономической истории страны: эпоху «великих

расчисток» лесов под пашню (название даем по аналогии с такими же процессами в Западной и Центральной Европе XI— XIII вв.). Этимология и семантика слов прямо свидетельствуют об этом. Слободами именовали в XIV—XVI вв. крупные посел­ки, а чаще совокупности малодворных поселений, куда призы­вались на льготу из-за рубежа крестьяне. Получали слободчане в большинстве случаев судебный иммунитет, подчиняясь слободчику (лицу, которое по поручению того или иного владе­тельного князя «осадил» эту слободу). Обретались слободы по преимуществу в порубежных районах. Слобода для земледель­ца понималась двояко: во-первых, это полная или частичная, но на определенный срок, свобода от налогов и повинностей; во-вторых, свобода от постоянного судебно-административного контроля со стороны местных властей.

Еще выразительнее в этом плане деревня и починок. Эти термины, скорее всего, и появились в XIV в. Этимология «деревни» ведет к глаголу «драть, деру» и существительному «дерть», означавшему «новь, целину». «Разодранная» из-под леса пашня, крестьянский двор с подобным участком земли — вот первые значения слова «деревня». Это уже обжив­шись, «расставившись» новыми дворами, полями, «притеребами», пожнями и угодьями, она обретает статус самого рас­пространенного сельского поселения. В таком селении совсем нечасто можно встретить одно дворохозяйство, но и деревни с полутора десятками дворов были редкостью. От 3—4 до 7—8 дворов — вот преимущественный показатель дворов российских деревень в разных регионах в ту эпоху. Многое здесь диктовалось почвами, микрорельефом местно­сти и т. п. Существенным фактором была социальная среда: тип землевладения, устойчивость земледельческой культу­ры, размеры наделов, обеспеченность угодьями и т. д. При прочих равных обстоятельствах именно в малодворных де­ревнях обеспечивались наивысшие размеры крестьянских наделов.

Починок — как поселение, сигнализирующее о самом первом шаге земледельческой культуры в данном месте, — сменяет в этом качестве деревню. Его происхождение про­зрачно: от глагола «почать, почну», т. е. начинать. Обычно в них было 1—3 крестьянских двора, и главное отличие по­чинка от деревни заключалось в том, что починки не были внесены в налоговые кадастры. Пустоши, селища, печища обозначают разные стадии запустения. От сравнительно не­давнего (обрабатывавшаяся ранее земля еще учитывалась как перелог в трех полях) до теряющегося в памяти насель­ников, когда лишь следы порушенной печи напоминали о былом освоении участка.

Запустевшие поселения и земли — неизбежный спутник средневекового аграрного производства, когда каприз погоды или военная фортуна могли на годы прервать нормальное те­чение жизни. Преобладала, однако, в XIV—XVI вв. неуклон­ная, хотя и не без спадов, внутренняя колонизация. Ареал окультуренных земель, соотношение пашни и леса, достигну­тое к 50-м годам XVI в., сохранялось в главных своих показа­телях вплоть до новой волны сведения лесов в центральных областях уже в конце XVII—XVIII в. Особенно быстрым и ус­тойчивым экономический рост деревни был во второй половине XV — середине XVI в. Численность населения, плотность по­селений в ряде новгородских регионов за полтора десятилетия в конце XV в. возросла на 15—25%. Привычными стали тогда судебные поземельные конфликты. Споры на меже умножи­лись потому, что в результате росчистей вошли в тесное со­прикосновение разные владения Даже запустевшая земля представляла тогда значимую хозяйственную ценность В до­кументах XV — середины XVI в. на многие десятки и сотни сел, деревень, починков приходятся немногие, считанные пус­тоши. Яркое свидетельство несомненных, весьма масштабных успехов внутренней колонизации. Истина и в том, что темпы и условия расчисток (социальные, политические, экономиче­ские) были приемлемы, по крайней мере отчасти выгодны для крестьян. Сфера приложения их труда расширялась. Чем, кста­ти, не замедлили воспользоваться владетельные и великие князья, сократив сроки налоговых льгот для вновь поселивших­ся на пустых землях земледельцев с 10—15 (так было в XV в.) до 3—5 лет (так стало в XVI в.)

Никогда ранее и никогда позднее на Руси не было столь многочисленной, столь плотной сети расселения. Первый ан­глийский мореход, посетивший Россию в 50-е годы XVI в., был удивлен числом и многолюдностью поселений вдоль торговой дороги от Ярославля до Москвы. В наиболее осво­енных районах, там, где позволял микрорельеф местности и где процесс окультуривания новых земель или заброшенной пашни не ушел еще в прошлое, деревни и починки нередко располагались друг от друга в пределах 1,5—2 — 4—5 км. Иногда можно было докричаться из одной деревни в другую. С 70—80-х годов XVI в. началось сокращение населенных пунктов. В последней трети XVII в. отчетливо проявилась новая их устойчивая конфигурация. Считается, что тогда в сопоставимых границах и с примерно равнозначным ареалом обрабатываемых земель цифра обитаемых сел, деревень, сло­бод была меньше на 30—40% аналогичного показателя на середину XVI в.

Обобщенным показателем уровня сельского хозяйства всегда была урожайность. Сколь-нибудь объемных данных о ней во второй половине XV в. нет. В литературе же налицо резко отличающиеся точки зрения. С учетом успехов внутрен­ней колонизации (осваиваемые земли не успели еще истощить­ся), с учетом благоприятных в целом природных и социально-политических факторов следует признать более близкой к реальности оценку средней урожайности (так, кстати, считали и правительственные чиновники в XVI в.) по ржи сам-3 — сам-4, по овсу — сам-2,5 — сам-3,5 с заметным повышением в ряде уездов к югу от Оки (Рязанщина, Северщина). Это, в принципе, соответствует европейским показателям в схожих регионах и в эпоху экстенсивного земледелия.

Итак, по комплексу экономических примет столетие с 60—70-х годов XV в. и до начала 60-х годов XVI в. можно полагать «золотым веком» российской деревни. «Большие расчистки» и стали скрытым от поверхностного взгляда ос­нованием прогресса страны. Успехи московских великих князей базировались во многом на усилении военного потен­циала. Последнее было немыслимым без стремительного ро­ста российского служилого дворянства и при Иване III, и при Василии III.. Увеличение численности благородных ратников обеспечивалось умножением объемов всего производимого российскими мужиками. Последнее же было достигнуто в результате значительного расширения ареала обрабатывае­мых земель, заметного демографического подъема в дерев­нях, развития в них промыслов.

Другой пример — каменное строительство. Возведение крепостных, культовых, дворцовых, частных сооружений из камня и кирпича имело место в зримых масштабах именно во второй половине XV — первой трети XVI в. До этого вре­мени (если, конечно, не принимать во внимание Великий Новгород и Псков) каменная архитектура была редкостью. Великолепный комплекс Московского Кремля — первый зримый плод и начавшегося подъема деревни, и освобожде­ния страны от ордынской зависимости.

Но не забудем сказанного в начале главы. Вся совокуп­ность природных факторов заметно лимитировала хозяйст­венные потенции российских земледельцев. Показательно, что, несмотря на мощную концентрацию средств и ресурсов, строительство Кремля в Москве длилось четверть века, а с учетом нового здания Успенского собора — почти сорок лет. База экономического роста российской деревни была в целом узкой, размеры прибавочного продукта крестьян оставались весьма ограниченными.

§ 3. Российский крестьянин: образы социального бытия

В отечественной мысли есть вечные темы. Судьбы рос­сийского крестьянства в его социальном и этнокультурном аспектах из их числа. Очень скудны документальные «остат­ки», нарративные тексты о земледельцах за XIV—XVI сто­летия. Бедность источников нередко пытались компенсиро­вать множественностью концепций. Вот почему столь разнообразны вариации на тему «типических представите­лей» сельского люда в ученых и публицистических трудах. Представляли в качестве господствующего типа арендатора-наймита, лишенного прав на землю, не обремененного из­лишней собственностью и легкого на подъем. Так думали одни ученые. Другие усматривали решающие особенности крестьянского статуса в сильном ограничении его свободы, в начавшемся еще до Судебника 1497 г. закрепощении. Третьи исследователи полагали главной фигурой российских земледельцев крестьянина черной или черносошной волости, т. е территорий, находившихся под непосредственным управ­лением представителей княжеской власти. Правда, сам ста­тус черносошных крестьян трактовался неодинаково. Кто-то видел в них собственников земли и промысловых угодий, своеобразный питательный бульон для экономического рас­слоения и первых явлений раннебуржуазного толка в жизни страны. Другие же усмотрели в феномене черносошных зе­мель своеобычный факт разделенной собственности: фео­дального государства ­щины. Невозможно на немногих страницах описать все дискуссии на эту тему. Столь же нереально изложить свои взгляды с подробной аргументацией. Важно указать на ре­шающие доводы в спорах о статусе разных категорий кре­стьян, ведущую тенденцию в изменениях их правового поло­жения. Этим не исчерпывается бытие крестьянина в обществе: мы ознакомились с усредненными экономически­ми характеристиками его дворохозяйства, но их нужно впи­сать в социальную среду. Как взаимодействовали крестьяне с государством и его представителями, с церковными и свет­скими собственниками имений, какую роль играла во всем этом община и какова была ее структура? Наконец, что ос­тавалось, собственно, у крестьян после того, как они рассчи­тывались с государством и господами? Вот вопросы, на ко­торые необходимо получить ответы.

В XIII—XV столетиях (как, впрочем, и ранее) сельское население России обозначалось в документах, юридических

памятниках множеством терминов. Одни из них подсказыва­ют происхождение данной группы, другие несут на себе от­печаток локального распространения, третьи фиксируют те стороны их статуса, которые проявляются лишь в определен­ных правовых ситуациях. Наконец, четвертые свидетельст­вуют об устойчивых особенностях в их экономическом бы­тии. Конечно, все эти термины не застывали в своем первоначальном значении. Некоторые из них превращались постепенно в обозначение той или другой категории сельско­го люда по комплексу ведущих признаков. Отдельные приме­ры тому мы приведем позже. Сейчас же подчеркнем иное. Самое поразительное в пестром сонме слов, соотносившихся современниками с людьми сохи, косы и топора, — отсутст­вие обобщенного понятия, в котором бы сливались локаль­ные, владельческие, ситуационные, экономические отличия всех групп земледельцев. Или иначе: крестьяне тогда не на­зывались крестьянами, что автоматически присуще россий­скому сознанию более позднего времени. Причем, дело не в том, что само слово не было известно на Руси. Отнюдь, оно было прекрасно знакомо с рубежа Х—XI вв., но только в главном и изначальном смысле. Христианин — человек, ис­поведовавший христианскую религию и состоявший членом христианской (православной в России) церкви.

Мы точно знаем, когда это слово существенно расширило свое содержание: с последних десятилетий XIV в. оно стало прилагаться к деревенскому люду, причем подразумевались два смысловых уровня. Во-первых, крестьянин — непосред­ственный сельский производитель. Во-вторых, это такой про­изводитель, который не находится в холопской зависимости от любого собственника земли из числа светских лиц («хо­лопы на пашне» были постоянной, но малочисленной груп­пой сельского населения). На протяжении XV в. расширя­ются сферы применения термина «крестьянин, крестьяне», так что к рубежу следующего, XVI столетия он господствует в источниках.

Что стояло за этими, казалось бы, сугубо лингвистиче­скими переменами? Очень многое, ибо смена социальной терминологии сигнализирует о важных подвижках в жизни общества. Несомненно, что проявление нового смысла у тер­мина «крестьянин» было обязано успехам русской церкви в евангелизации сельских жителей. Без этого отождествление абсолютно господствовавшей по численности сельской части российского населения с адептами христианской веры было немыслимым. Так сказались духовно-нравственные переме­ны в обществе. Прозрачны государственно-политические мо­тивы: сообразно территориально-политическому объедине-

нию шла постепенная унификация сословных статусов, а зна­чит, унифицировалась система терминов. Своеобразная стан­дартизация терминологии происходила, конечно же, постепенно. Но вот о чем обычно забывают, так это о социально-психоло­гических мотивах.

Действительно, в ту эпоху в общественном сознании лю­бого уровня (от мудрствующего до обыденного) сетка сослов­ных понятий в редких случаях была нейтральной. Понятия оценивались или со знаком плюс, или со знаком минус Лю­бое значение термина «крестьянин», любой оттенок его смысла воспринимался тогда положительно. Поэтому за­крепление этого слова за основной массой сельского люда означало усиление позитивных моментов в восприятии об­ществом всех групп земледельцев. Правда, если не будет доказано, что ранее рубежа XV—XVI вв. совокупность тер­минов, описывавших сельских производителей, расценива­лась позитивно. Но это совсем не так. Есть термины, нейт­ральные по оценочной шкале («люди черные, тяглые», «сельчане», «деревенщики» и т. п ) и даже слегка окрашенные положительно («старожильцы»). Но куда длиннее перечень слов, несомненно воспринимавшихся в обществе со знаком минус. Амплитуда была значительной: от бранно-презритель­ного «смерда» до снисходительно-сочувственных «сирот». А в промежутке — многочисленные или малолюдные «заку­пы», «закупные наймиты», «наймиты-челядины», «половни­ки», «половники в серебре», «третники», «люди юрьевские рядовые», «ордынцы», «люди численные» и т. д. Различия в происхождении этих понятий не заслоняли объединяющего момента: их престижность в общественном мнении несом­ненно была со знаком минус.

Негативная оценка проистекала из их неполноправия как сельских производителей. Владельческие права на обрабаты­ваемую землю у представителей данных групп были малы, так как надел предоставлялся им сеньорами. Формы их лич­ной зависимости были более тяжелыми, поскольку они ос­новывались не только на зависимости по земле. Как правило, такие земледельцы получали крупную ссуду при заведении хозяйства — деньгами, рабочим скотом, семенами. Это и оп­ределяло дополнительные моменты в их личной зависимо­сти, связанные с большими затруднениями в прекращении этих отношений. Мера их эксплуатации была обычно выше, чем у крестьян, не бравших подобной подмоги. Наконец, не­которые из этих групп земледельцев не несли государева тягла в полном объеме или же несли его в специфической форме. Этот факт самым выразительным образом оттеняет их сословную ущербность по сравнению с теми сельскими

производителями, которые платили все положенные налоги, пошлины, натуральные взимания и отбывали все предписанные повинности. Скорее всего, в их жизни иной была роль, общины. Закуп, половник и прочие подобные им земледельцы вступали в отношения зависимости от собственников земли в индивидуальном порядке, эти отношения не опосредовались крестьянским миром. Конечно, такой производитель втягивался в общий ритм хозяйственных и социальных забот, общины, которая была в этом заинтересована. Но это проис­ходило далеко не сразу, на протяжении длительного времени. В данном перечне есть крестьяне, оброки и повинности ко­торых были специфически связаны с зависимостью Руси от Орды: они обеспечивали проезд и пребывание в стране пред­ставителей ханской власти.

В приведенных выше нейтральных и позитивных терми­нах зафиксированы другие прослойки крестьян XIII—XV вв. Объединяющие их признаки — наследственная, прочная связь с наделом и большие владельческие права на него;

полнокровное участие во всех сферах жизни общины; вооб­ще полнота обязанностей и прав тяглых земледельцев. Дан­ные признаки заметно разнились у черных (государствен­ных) и владельческих крестьян, но куда важнее само наличие у них этих черт. Возьмем, к примеру, владельческие права на надел. Они связаны с традиционными представлениями крестьян о трудовой заимке как естественном, неоспоримом основании права на дворовой участок, надел с передачей их по наследству и при определенных условиях с правом рас­поряжения (обмена, продажи). Последнее хорошо прослежи­вается в актах черносошных крестьян XV—XVI вв. Известны также отдельные аналогичные примеры в светских вотчинах. При переходе в черную или дворцовую волость крестьянин порой как бы прихватывал с собой надел, исходя, надо ду­мать, из таких воззрений. Что и порождало, в частности, судебные конфликты.

Не менее выразительна ситуация, когда старожилец воз­вращается в вотчину, где он ранее проживал. В таких слу­чаях сокращался срок льготы по сравнению с теми земле­дельцами, которые призывались впервые. Обычно это трактуется двояко: объясняются возможные мотивы умень­шения льготы, сам же возврат старожильца рассматривается как усиление его прикрепления к земле. Это неверно. Акт возвращения доброволен, он не сопровождался мерами при­нуждения. В льготных жалованных грамотах, на наш взгляд, фиксируется именно право старожильца вернуться на свой надел. Иными словами, даже сравнительно длительное от­сутствие не разрывает окончательно владельческой связи

крестьянина с его наделом, ограничивая тем самым распоря­дительные права сеньора. Те же старожильцы, участвуя в процессах в качестве знатоков границ владений, выступают не только как индивидуальные лица. Они суть представители той или другой общины и так или иначе отстаивают ее инте­ресы.

Итак, термин «крестьянин» обнимал собой практически всю совокупность прежних понятий, содержательно ближе всего к терминам «люди волостные», «старожильцы», «люди тяглые» и т. п. Последовательное сопоставление прежних и новых понятий подтверждает, таким образом, уже сформу­лированный тезис. Смена терминов отразила повышение со­циального престижа крестьянства в обществе, прежде всего за счет отмирания или резкого сужения области применения негативно окрашенных слов (смерды, закупы, половники, си­роты и т. п.) и позитивной оценки тяглого крестьянина-об­щинника, как в рамках черной волости, так и частного име­ния.

Но, быть может, более уважительное отношение обще­ства к крестьянину сопрягалось с объективным ухудшением его правового статуса и экономического положения? Многие историки, к примеру, полагают, что первый принципиальный шаг в закрепощении крестьян был сделан в Судебнике 1497 г. и даже ранее. Что с этой эпохи началось наступление на права крестьян, усиление их эксплуатации. В этом есть доля истины, но в целом с ними трудно согласиться.

Юридический статус крестьян фиксировался и общегосу­дарственными нормативами (не только Судебником, но и официальными актами), а также обычным правом (общин­ным и вотчинным). Неверно усматривать главный, если не единственный показатель закрепощения в ограничениях пе­рехода. Необходимо доказать усиление эксплуатации (вотчинно-поместной и государственной), нажим на владельче­ские права крестьян, их правоспособность. Разве это происходило в XV — середине XVI в.?

Начать с того, что крестьяне индивидуально и в составе общины оставались субъектами права, а не его объектом, и в таком качестве судились сеньориальным или государствен­ным судом. В эти десятилетия сокращался судебный имму­нитет феодалов, а значит, по большему кругу дел высшей уголовной юрисдикции владельческие крестьяне подлежали именно государственному суду. Судебник 1497 г. зафикси­ровал процессуальное равенство черных крестьян и рядовых феодалов в двух отношениях. Они были равноценными сви­детелями при признании обвиняемого татем (т. е. вором), су­ществовал единый срок давности для возбуждения иска в

поземельных делах. Наконец, Судебник 1497 г, закрепил при­сутствие судных мужей из «лучших, добрых» крестьян на суде у кормленщиков. Судебник 1550 г. не внес тут никаких принципиальных перемен.

Ни Судебник 1497 г., ни текущая практика, ни обычное право не знают ответственности крестьян собственным иму­ществом за несостоятельность своего сеньора. И наоборот — за гражданские возмещения и уголовные штрафы кресть­янин отвечает по суду сам (в ряде случаев, с помощью об­щины и поруки). Его господин, участвуя в совместном суде, лишь ответствен за исполнение решения и может получить часть судебных пошлин. Наконец, не только черносошные, но и владельческие крестьяне по мере становления органов местного суда и управления (губные избы и т. п.) еще с 30-х годов XVI в. активно привлекались в исполнительный аппа­рат этих институтов, формировавшихся на базе представи­тельства от локальных сословных групп.

Наивно думать, что перемена жительства была для кре­стьян регулярным и желанным занятием. Если не возникали исключительные обстоятельства, земледелец предпочитал оставаться на месте. При крайней сжатости цикла сельско­хозяйственных работ, их интенсивности время перехода оп­ределялось практическими соображениями весьма жестко: конец осени — начало зимы. Любой другой промежуток гро­зил невосполнимыми упущениями в ведении хозяйства. Кро­ме того, именно в этот период имели место основные выпла­ты по отношению к казне и собственнику земли. Так что Судебник 1497 г., фиксируя время перехода неделей до и неделей после Юрьева дня осеннего (26 ноября по старому стилю), не вводил никаких новостей. Относительной новиз­ной было установление уплаты пожилого для всех разрядов крестьян — ранее подобная пошлина взималась лишь с не­которых групп с повышенной личной зависимостью.

Важно не забывать, что законодатель имел в виду лишь глав дворохозяйств на подраставших или взрослых сыновей, живших с отцом, норма не распространялась. Судебник не предусматривал никаких органов надзора за правильным вы­полнением этих норм. Подразумевалось, что возможные на­рушения должны становиться предметом гражданского иска и состязательного процесса. И еще одно существенное об­стоятельство: правовые и документальные тексты конца XV

— середины XVI в. не используют в отношении крестьян слово «бегство». Крестьяне «уходят», «сходят», «выходят», но не «бегут». В предшествующий период «бежали», т. е. не­законно уходили от сеньоров, закупы (кроме двух оговорен-

ных случаев), половники и некоторые иные подобные им ка­тегории.

Итак, анализ правового поля жизнедеятельности кресть­ян не дает оснований полагать, что их положение в этой сфере заметно ухудшилось. Наоборот, следует признать ве­дущей тенденцией в XV — середине XVI в. определенное улучшение их юридического статуса. Прежде всего за счет изживания более архаичных групп с ясно выраженной лич­ной зависимостью и меньшими владельческими правами. Но также и за счет численного расширения и, что, пожалуй, важнее, укрепления правового положения слоя полнонадель­ных крестьян-тяглецов, глав дворохозяйств и семейств, пол­ноправных членов общин (волостных или владельческих), субъектов права

Но, быть может, заметно усилился нажим на крестьян­ское хозяйство в названный период, что повлекло за собой экономический спад в деревне? Действительно, в ряде реги­онов налицо в течение длительного времени заметное запустение — в Нижегородском крае, в южных районах Вят­ской земли и т. п. Но решающая причина тут — регулярные набеги отрядов из Казанского ханства. Разорение централь­ных уездов, Рязанщины летом 1521 г. стало следствием опу­стошительного похода крымской рати. Случались также пе­риодические недороды из-за капризов погоды. При всем том, целостная картина состояния аграрного производства несом­ненно позитивная. Одно из выразительных доказательств то­му — господство средне - и многопосевных крестьянских хо­зяйств в малодворных поселениях Новгородчины (до 90%). Отрывочные сведения по центральным уездам также свиде­тельствуют о преобладании подобных дворов. Заставить кре­стьян обрабатывать большие наделы на невыгодных для них экономических условиях — невозможно, особенно при от­сутствии эффективных средств внеэкономического принуж­дения. Неуклонно расширялась внутренняя колонизация, бы­стро переводились впервые запущенные в пахоту земли в состав тяглонадельных. И в этом случае земледелец должен был оценивать ситуацию как приемлемую, как хотя бы отча­сти выгодную для себя.

Итак, совокупный нажим государства и собственников земли пока не останавливал хозяйственной инициативы кре­стьян. Значит ли это, что в сфере налогов, повинностей, частнофеодальной ренты не было никаких изменений? Конечно же, нет. Одно предварительное уточнение. Вплоть до сере­дины XVI в. налоговый пресс государства (после ликвидации зависимости от Орды) шел по двум линиям. Дань, другие ведущие налоги, повинности общегосударственного масшта-

ба (ямская гоньба, строительство крепостей и т. п.) платились и отбывались центральным государственным органам. Вто­рой канал взиманий с тяглецов — их платежи и службы в пользу представителей великокняжеской власти на местах. Одни из них обладали административно-судебными полномо­чиями на длительный срок (наместники, волостели, велико­княжеские тиуны), другие выполняли разовые спецнализи-рованные поручения (данщики, писцы, сборщики посохи и т. п.). И те, и другие были кормленщиками, поскольку сами получали деньги и продукты с тяглецов за выполняемую ра­боту.

Не видно увеличения ставок традиционных налогов и сборов. Размеры положенных кормленщику и его аппарату (состоявшему из собственных холопов-послужильцев) взи­маний оставались принципиально на одном и том же уровне на протяжении полутора столетий. Равно как судебные по­шлины и штрафы. Аналогичным образом не видно резкого увеличения ставок дани и иных налогов в пользу государст­ва. Но изменения и определенное усиление налогового гнета имели место. Просто их проявления следует искать в другом. Не повышались нормы старых сборов, зато возникали новые поборы и взимания. Умножались виды косвенного обложе­ния — внутренних пошлин на торговлю, на занятия промыс­лами. В руки центральных ведомств переходили питейные сборы. Заметно возросла тяжесть повинностей в пользу го­сударства, особенно в 30—40-е годы XVI в. Наконец, возрос­ло само число судебных пошлин и штрафов. Ну и, конечно, злоупотребления властью, особенно со стороны кормленщи­ков. Они были очень широко распространены, особенно в 30—40-е годы XVI столетия. Государство уплотняло сеть раз­нообразнейших платежей, постепенно уменьшало долю го­сударственно-корпоративных поступлений, шедших прямо в карман кормленщикам, но пока не поспевало полностью за возросшими экономическими потенциями крестьянского хо­зяйства.

Не заметно резкого роста частнофеодальной ренты. Пре­обладал натуральный оброк, причем обе его формы — издолье и посп (т. е. фиксированные размеры зерна и некоторых иных продуктов) — не имели ярко выраженного превосход­ства. В издолье занимали первое место плательщики четвер­того и пятого снопа, более тяжелые формы встречались ре­же. Но даже те, кто отдавал каждый второй сноп, не уплачивали половины от всего произведенного. Барщинные отработки были распространены, но тяжесть их была неве­лика. Полевая барщина была малообременительной (в свет­ских имениях барский клин обрабатывали холопы на пашне),

крестьян привлекали к сенокошению, транспортной и стро­ительной повинностям. Денежная рента присутствовала поч­ти повсеместно, но только в двух новгородских пятинах ее доля в совокупной ренте достигала 20—27%. В принципе же она была невелика, но уже различимы тенденции к ее повы­шению. По приблизительным, достаточно грубым подсчетам среднее крестьянское хозяйство отдавало от 20 до 30% сво­его совокупного продукта, причем возможные доходы от про­мыслов и иных подобных занятий учтены в этих подсчетах минимально. После вычета возмещения семян и иных произ­водственных расходов, пищевых потребностей семьи кресть­янина и скота, периодических затрат на жилые и хозяйствен­ные постройки, орудия труда и т. п., при урожае сам-2,5 — сам-4 простое воспроизводство оставалось вполне устойчи­вым, позволяя даже иногда некоторые накопления, а в от­дельных случаях — расширенное воспроизводство. Государ­ство и феодалы пока еще не изымали у крестьян все, что находилось за пределами минимальных хозяйственных и жи­тейских потребностей. Крестьянство в целом к середине XVI столетия поднакопило «жирок» и ресурсы.

Велика роль общины. Она воздействовала на крестьян­ское землепользование (пахотные наделы, огородные участ­ки), контролировала использование сенокосных угодий, про­мысловых территорий, озер и рек. Общинные власти были в постоянном контакте с собственником земли, с кормленщи­ками и их людьми, с присылавшимися из столицы предста­вителями центральной власти. Бесспорно, община в немалой мере гарантировала экономические и социальные аспекты жизнедеятельности своих членов. Типичной была община-волость (как правило, черносошная, но и владельческая то­же), имевшая двухуровневую структуру По мере развития феодального землевладения получают распространение вла­дельческие общины, как правило, менее крупные. Подчерк­нем два обстоятельства. Даже при полном поглощении чер­ной волости вотчинами и поместьями сохранялись некоторые общеволостные функции, в частности, связанные с разверсткой налогов и выполнявшиеся с участием предста­вителей тяглецов. Во-вторых, общинные структуры исполь­зовались государством при формировании аппарата новых местных органов, базировавшихся на принципе представи­тельства от локальных групп местного люда. Таким образом, расширялись функции общин, они включались в процесс уп­равления на низшем уровне, но одновременно усиливалась их зависимость от государства.

На последнем этапе складывания Российского централи­зованного государства образ крестьянина-тяглеца выглядит

внешне вполне благопристойно. В нем разгладились черты архаичных, довольно жестких форм зависимости, трудом земледельца и промысловика был создан материальный фун­дамент политических успехов, его экономическое положение и юридический статус в целом улучшились. Однако стали обрисовываться контуры грядущего исторического выбора — между крепостническим и некрепостническим развитием страны и общества. Это было, правда, в неблизкой, объек­тивной перспективе, актуальными же были задачи заверша­ющих преобразований (государственных, политических, во­енных, социальных) в построении централизованной государственности.

§ 4. «Гость» и ремесленник в российском городе

Ушла в далекое прошлое Киевская Русь, представляв­шая, по заинтересованному мнению викингов-варягов, «стра­ну городов». В начале XVI столетия на огромной территории рождавшегося централизованного государства по одному из подсчетов (скорее всего несколько завышенному) было раз­бросано около 130 поселений городского типа. Это весьма негусто для таких пространств. Это совсем немного, если исходить из потребностей аграрного и ремесленного произ­водства. Это очень мало с учетом протяженности границ и потребностей в обороне. Это явно недостаточно с точки зре­ния административного управления страной.

Как группировались города до середины XVI в.? Россий­ское государство унаследовало естественно сложившееся в XIII—XV вв. их расположение под влиянием могучего ордын­ского фактора (отлив горожан с юга и юго-востока, запустение целого ряда городов), владетельных амбиций и внутренних усо­биц, экономических потребностей (возникновение городов в зонах колонизации, на важнейших речных торговых путях), наконец, оборонных нужд. Так, в Новгородской и Псковской землях довольно многочисленные каменные города-крепости были сосредоточены вдоль северо-западных, западных и юж­ных границ. Планомерное обустройство восточного, южного, западного порубежья началось в Российском государстве во второй четверти XVI в. и продолжалось, по мере роста его территории, на протяжении веков. Нетрудно заметить сгу­щения в размещении городских центров. Они концентриро­вались по верхнему и среднему течению Волги, в междуречье Оки и Волги, особенно по рекам Москве, Клязьме, Оке, вдоль главных дорог.