История России с древнейших времен до конца ХХ века (стр. 5 )

Олег получил прозвище Вещего, что, возможно, просто перевод на славянский язык его (скандинавского) имени Олег (ск. Хелги), что означает Святой, Вещий.

О других событиях его времени нам почти ничего не из­вестно, исключая рассказ летописи о походе на Царьград и договорах с Византией, из которых полностью до нас дошел текст договора 911/912 гг., тогда как договор 907 г. летопись сохранила лишь в изложении. Это дало основание, наряду с повторением ряда статей, некоторым исследователям при­знавать существование лишь одного русско-византийского

договора. Скорее всего, их было два и второй как бы подтвер­ждал первый, который явился результатом похода Олега на Константинополь. Это было грандиозное предприятие, в котором, по летописи, участвовали 2 000 судов, т. е. около 80000 воинов (русский корабль вмещал 40 воинов). Лето­писец, очевидно, пользовался какими-то преданиями, к кото­рым и восходит рассказ о том, как Олег поставил корабли на колеса и ветер погнал их к стенам византийской столицы. Испуганные греки запросили мира, в итоге которого русы получили огромную дань и, кроме того, оговорили очень вы­годные условия торговли. Предание гласит, что победонос­ный князь прибил к воротам Царьграда свой щит.

Более детально все это перечислено в полном тексте до­говора 911/912 гг. На Руси память об Олеге, очевидно, со­хранялась долго, хотя о времени его смерти и даже месте погребения мы точно не знаем. Одна из версий смерти кня­зя — укус змеи — была использована Пушкиным в «Песни о вещем Олеге». Но в XI в. были известны и другие версии кончины князя — в Ладоге или где-то за морем. В связи с этим порой устанавливают связь с сохраненным восточными источниками рассказом о походе русов на Каспий. Этот по­ход есть основания датировать 909/910 гг., т. е. вскоре после заключения договора Олега с греками. То, что мы знаем об этой военной экспедиции, позволяет утверждать, что она не была аналогична походам Олега на Византию. Последние преследовали обеспечение торговых интересов Руси, по ка­ким-то причинам до этого нарушенных. Походы же на Кас­пий (времен Олега и другие) являлись политическими акци­ями, хотя не исключено, что и в них были замешаны торговые интересы.

Уже последовательность походов на Византию и на вос­ток заставляет предполагать их связь, скорее всего, какую-то договоренность между Киевом и Константинополем, заинте­ресованным в нанесении ущерба его мусульманским сосе­дям. К этому же подводит и характер военных действий ру­сов на Каспии. Согласно нашему основному источнику, арабу ал-Масуди, младшему современнику событий, который получил информацию о походе на южном берегу Каспийско­го моря, русы для прохода на Каспий заключили договор с хазарским правителем. По этому договору они обязались за­тем отдать хазарам часть своей военной добычи. Русское войско было весьма велико, что заставляет предполагать большую общегосударственную акцию, хотя вряд ли в походе участвовал сам великий князь. Пройдя столицу Атиль, русы затем рассеялись по западному и южному побережью Кас­пийского моря, Но у них было два главных направления: одно

против Ширвана (территория современного Азербайджана), другое — на южнокаспийские области (Гилян и Табаристан). Участие в сопротивлении русам среднеазиатских Саманидов, верных вассалов халифа, позволяет предполагать, что поход русов был организован для поддержки византийцев в борьбе с арабами. Русы находились на Каспии несколько месяцев и одержали ряд побед. На обратном пути, однако, их ожидала засада в устье Волги. Атильские мусульмане, очень влиятель­ные при дворе хазарского царя, опиравшегося на придворную. гвардию, состоящую из среднеазиатских мусульман, склони­ли его нарушить договор с русами. В засаде значительная часть русов погибла, и на родину вернулись немногие

Держава, созданная Олегом, была весьма своеобразным политическим объединением. Олег и его ближайшее окру­жение были варягами, но на юге эти пришельцы быстро ославянились, очевидно, вступая в брачные связи с местным населением и сливаясь с ним уже в следующем поколении. Однако термин «русы» еще в первой половине Х в. имел, скорее, социальное значение, охватывая княжескую дружи­ну и его ближайшее окружение. Вместе с тем в это же время с утверждением постоянной столицы в Киеве складывается понятие «Русская земля, Русь» (у византийцев «Россия»). К середине Х в это понятие уже обнимало Киевскую землю, кроме нее термин применялся и к Новгородской земле, име­нуемой Внешней Русью Не случайно в договорах с греками русскими городами названы в первую очередь Киев, Черни­гов и Переяславль, но, возможно, к ним причислялись и дру­гие города, находившиеся под непосредственным княжеским управлением. Здесь мы подходим к важнейшей черте раннего Древнерусского или Киевского государства, которое по всем признакам представляло из себя своеобразную федерацию полунезависимых княжеств, подчинявшихся великому кня­зю киевскому или русскому хакану. Последний титул имел значение в Х в. до падения Хазарского каганата, хотя хаканом называли еще Владимира и некоторых его преемников. Позже этот титул использовался только для князей Тмута­ракани, в числе подданных которых были хазары.

Киевскому же князю подчинялись местные князья, по терминологии летописи и договоров, находившиеся «под ру­кою великого князя». Но под его рукою находились и бояре, т. е. высшая знать государства, и они также фиксируются в договорах. Сколько было таких местных князей, мы не знаем. Но известно, что великий князь должен был действовать от их имени во внешнеполитических актах, а в посольство Оль­ги в Константинополь были включены их представители. Можно предположить, что Олег первоначально непосредст-

венно подчинил себе большую часть земель вдоль «пути из варяг в греки», а также отнятую у хазар землю северян с центром в Чернигове. В остальных славянских землях (и, возможно, в части финских) сохранялись местные князья, с которыми заключался своеобразный договор (ряд, пакт) об условиях такого союза. Условия эти, очевидно, сводились, во-первых, к праву великого князя на полюдье в землях со­юзных князей; во-вторых, последние были обязаны постав­лять военные ополчения в случае больших внешнеполитиче­ских акций, типа походов на греков или на восток. В остальном местные князья, по-видимому, еще долго сохра­няли независимость.

Киевские правители стремились укрепить свою власть и при возможности ликвидировать такие местные княжения, но борьба за это была долгой и, видимо, растянулась почти на весь Х в. Например, местное княжение у древлян было ликвидировано только Ольгой, в Полоцке — Владимиром и т. д.

Раннее Киевское государство, с политической точки зре­ния представлявшее федерацию княжеств и непосредственно подчиненных великому князю территорий, с точки зрения социально-экономической являлось совокупностью террито­риальных общин с элементами родовых отношений. Понятие «род», часто фигурирующее в русских источниках, включало разные типы родственных связей, от собственно рода до большой семьи. В состав рода включались, однако, не только кровные родственники, но, как, например, в Древнем Риме, разного рода лица, не имевшие родства по крови

Славяне в ту пору жили не родовым строем, и объединя­ющим началом была сельская община или зарождающийся город. Употребляя термин именно «зарождающийся», мы имеем в виду, что, согласно новейшим исследованиям, горо­да как такового, т. е. экономического центра, на Руси до кон­ца Х в., вероятно, еще не было. Древнерусский термин «град» означал огороженное место, укрепление, которое естествен­но являлось центром группы сельских общин, но далеко не всегда попадало под понятие города. Специалисты утверж­дают, что «только 18 городов возникли на поселениях IX— середины Х в. (и более раннего времени), 15 — на поселе­ниях второй половины Х—начала XI в.».

Даже Киев вплоть до Ярослава Мудрого был относитель­но небольшим городком, куда не включался даже район рас­положения Св. Софии. Расцвет древнерусских городов пада­ет уже на XI—начало XIII в. Более же ранние города представляли из себя либо центры местных князей (типа древлянской столицы Искоростеня), либо торговые факто­рии, ставшие центрами так называемого полюдья.

Институт полюдья характерен не только для Древней Ру­си, но известен во многих раннеклассовых обществах разных эпох. Для ранней Руси он имел исключительно важное зна­чение, по сути дела определяя социальное лицо этого госу­дарства.

Наиболее полное описание полюдья, к тому же очень раннее (середина Х в.), сохранилось у Константина Багря­нородного. Вот что писал просвещенный император: «Зим­ний же суровый образ жизни тех самых росов таков. Когда наступает ноябрь месяц, тотчас их архонты (князья. — Авт.) выходят со всеми росами из Киева и отправляются в полюдье, что означает «кружение», а именно в земли славян. древлян, дреговичей, кривичей, северян и прочих славян, которые являются пактиотами (данниками по договору. — Авт.) росов. Кормясь там в течение всей зимы, они затем, начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, возвра­щаются в Киев. Потом, взяв свои моноксилы (однодерев­ки. — Авт.), они оснащают их и отправляются в Романию (Византию.—Авт.)*. В другом месте Константин поясняет, что такие моноксилы собираются в Киев с разных мест (из Новгорода, Смоленска, Чернигова и т. д.).

Но русы отправлялись для торговли и по Волге в Булгар и хазарскую столицу Атиль, где существовала большая рус­ско-славянская колония. Функционировал и путь на запад через Чехию в германские земли, о чем говорят сохранивший­ся торговый так называемый Рафельштедский устав 907 г., а также хазарские источники.

Таким образом, едва ли не главной задачей русских князей первой половины Х в. была организация полюдья, а затем военно-торговых экспедиций с целью сбыта получен­ного в ходе полюдья добра. Эти экспедиции носили регу­лярный характер (по Константину — ежегодный), и их не следует путать с большими военными мероприятиями Олега и Игоря, результатом которых были заключения договоров, обусловливавших регулярную торговлю.

Вместе с тем, утвердившись в Киеве, русские князья дол­жны были постоянно бороться с местным сепаратизмом, по­скольку местные князья стремились вернуть независимость. По летописи, уже после смерти Олега его преемнику при­шлось подчинять отложившихся было древлян, уличей и дру­гих славян. С такого рода фактами мы сталкиваемся и позже на протяжении всего Х в. Уже Олег пытался в ряде подчи­ненных городов поставить своих наместников («мужей»). Та­кую же политику проводили и его преемники.

Сам великий князь опирался прежде всего на дружину, которая при преемниках Олега была значительно расшире-

на за счет местной коренной знати. В договоре Игоря с греками есть имена скандинавские, славянские, болгарские, иранские, финские и даже тюркские. Наконец, великий князь все больше обязан был считаться со знатью Киева и его земли. На местах же тамошние князья опирались на местную знать и местные собрания общинников (вече). Ме­стная знать была также заинтересована в военно-торговых мероприятиях Киева, но одновременно не упускала случая попытаться вернуть самостоятельность.

Внешнеполитические мероприятия первых киевских кня­зей выглядят двояко. С одной стороны, как уже говорилось, это обеспечение сбыта товаров, собранных во время по­людья, с другой — это уже чисто государственные акты, име­ющие и политическую подоплеку. Именно такой характер носили походы Олега и особенно его преемника Игоря. По­следний, согласно традиции, был сыном Рюрика, и Олег вро­де бы являлся опекуном в период малолетства Игоря. Если Игорь родился в 70-х годах IX в., то под 903 г., когда, по летописи, он достиг совершеннолетия, ему было уже более 20 лет. Тем не менее в международных договорах Олег на­зывается князем, из чего вроде бы можно сделать вывод, что в то время наследование не шло от отца к сыну, но перехо­дило к старшему в роду, каковым был Олег. Нам не вполне ясен древний смысл термина «род». Великий князь выступал в своих актах от имени рода русского, который здесь, веро­ятно, означал, помимо князя и его ближайших родственни­ков, обширный круг лиц, как бы подключенных к роду князя (типа древних римских клиентов). В то же время, несомнен­но, существовал и более узкий круг непосредственных род­ственников князя, причем, видимо, и с подключением, так сказать, новой родни, по бракам родственников с местными знатными людьми.

Возможно, русский род первой половины Х в. включал и княжескую дружину со всеми ее представителями, которые все больше сближались и роднились с местной знатью, ославянивались. Уже дружина Олега клялась Перуном и Велесом. Последний именовался «скотьим» богом, от термина «скот», что в Древней Руси означало деньги, т. е. Велес был покровителем торговли. Словом, для Олега и его дружины главными были военный бог Перун и торговый Велес, что и олицетворяло сущность тогдашней великокняжеской власти и ее окружения.

Кроме дружины в случае войны собирались ополчения со всех подвластных Киеву земель. Возглавлял их, по всей ви­димости, общерусский воевода, который в Х в. был вторым лицом в державе после великого князя. Таким воеводой был

при Игоре, а затем при Святославе и его старшем сыне Ярополке Свенельд, о котором летопись рассказывает довольно много. Роль Свенельда вырисовывается из текста договора Святослава с греками, который заключался от имени вели­кого князя и Свенельда. После Свенельда упоминается дру­гой воевода с колоритным именем Блуд, а при Владимире воеводой был, кажется, дядя князя по матери Добрыня. Ме­стные ополчения возглавлялись местными воеводами: приме­ром может служить Претич, который исполнял такую роль, очевидно, в Северской земле при Святославе. Возможно, ме­стные воеводы были идентичны посадникам, т. е. ставились великим князем из числа местной знати.

Древнерусское войско, состоявшее, помимо княжеской дружины, из свободных славян-общинников, славилось своей храбростью и неустрашимостью, о чем неоднократно писали очевидцы из разных стран. Вот конкретная оценка араба Ибн Мискавейха, современника похода русов на Бердаа в 40-х годах Х в.: «Слышал я от очевидцев удивительный рассказ о храбрости русов и пренебрежении их к собравшим­ся против них мусульманам. Один из таких рассказов был распространен в той стране (Бердаа. — Авт.), и я слышал его от нескольких человек. Пять русов собрались в одном из садов Бердаа, и среди них был безбородый юноша, чистый лицом, сын одного из их вождей, а с ними несколько пленных женщин. Мусульмане узнали об этом и окружили сад. Со­бралось много дейлемитов (горцев с южного берега Каспий­ского моря, в ту пору одних из лучших воинов в странах ислама. — Авт.) и других, чтобы сразиться с этими пятью людьми. Они старались хотя бы одного из них взять в плен, но не могли к ним подступиться, так как ни один из них не сдавался. И не могли их убить до тех пор, пока они не при­кончили в несколько раз больше мусульман. Последним ос­тавался безбородый. И когда он понял, что его возьмут в плен, он забрался на дерево, которое было рядом с ним, и не переставал наносить себе удары кинжалом в разные смер­тельные места, пока не упал мертвым» (перевод мой. — Авт.).

В древнерусском государстве Х в. при всем его своеоб­разии имелись и другие атрибуты ранней государственной власти. Трудно сказать, действовали ли в Киеве Х в. вече, об этом источники молчат. Поэтому можно предполагать, что роль этого института в столице в ту пору не была значитель­на, хотя в других землях (например, у древлян) вече функ­ционировало.

Источники упоминают некий Закон русский, на который ссылались князь и его окружение. Что это за закон, мы,

однако, не знаем. Скорее всего, это местное право Киевской земли. Во всяком случае, усматривать в нем скандинавское право оснований нет. Обычное право русов (отдельное от славян?) упоминает и ал-Масуди. Рассказывая о русской и славянской колониях в хазарской столице Атиле, он отмеча­ет, что их обитатели, как и прочие язычники (в отличие от иудеев, христиан и мусульман), судились по их обычаям, т. е. по «велению разума».

§ 5. Кризис середины Х в. и реформы Ольги

Наследником Олега стал Игорь, которого летопись назы­вает сыном Рюрика. Игорь в качестве предка киевских кня­зей упоминается не только в летописи, но и у ранних писа­телей XI в. При нем Русь совершила большой поход на Константинополь, о котором пишут и арабские, и византий­ские источники. Поход был неудачным, и через три года Игорь решил совершить новый, для чего собрал большой флот и заключил союз с печенегами. Греки, узнав об этом, направили посольство, и в результате был заключен новый русско-византийский договор, текст которого сохранился. В нем, помимо чисто торговых статей, содержатся и полити­ческие, в частности, относительно безопасности византий­ских владений в Крыму и обязательства Киева не пропускать туда причерноморских булгар.

В эти же годы, согласно восточным источникам, состо­ялся большой поход русов в Закавказье. Вопреки мнению некоторых авторов, русы и на сей раз должны были пройти мимо столицы Хазарин, очевидно, получив сравнительно лег­ко на это разрешение. Но направление похода не было ана­логичным предшествующему. Русы оставили свои суда на реке Куре, а сами продвинулись дальше по ее притоку Тертеру и захватили богатейший город Бердаа, столицу Кавказ­ской Албании. Затем они предприняли попытку продвинуть­ся на юго-запад в сторону города Марага (современный Иран). О результатах похода трудно судить, хотя мы имеем его подробное описание, исходящее от современников. В ла­гере русов началась эпидемия, произошли столкновения с местными жителями, и, несмотря на победы над местными феодалами, в конечном счете русы ушли с добычей на роди­ну. Можно предполагать, что поход был связан с византийско-арабскими отношениями той поры.

Игорь погиб при своеобразных обстоятельствах. О них подробно, очевидно, на основании преданий, так повествует русская летопись. Дружинники Игоря пожаловались князю

на то, что отроки Свенельда богаты, а они бедны. Свенельд как раз вернулся с полюдья в земле древлян, и теперь по настоянию дружины туда направился и князь. Ему удалось собрать дань, но при возвращении Игорю и какой-то части дружины показалось, что эта дань невелика. Князь отпустил большую часть дружины, а с оставшимися пошел по дань вторично. Очевидно, он нарушил пакт (ряд) о сборе полю­дья, и на сей раз древляне не выдержали и, напав на князя, перебили его и его спутников. Согласно византийским ис­точникам, древляне привязали Игоря к двум склоненным деревьям, а затем отпустили их, и князь был разорван на части.

Этот весьма колоритный рассказ сопровождается продол­жением о так называемой мести Ольги. Вдова убитого князя жестоко отомстила убийцам. Истребив сначала послов древ­лян (их закопали живьем в землю или сожгли в бане), она предприняла поход на центр Древлянской земли — Искоростень (современный Коростень), хитростью овладела им и покарала жителей, частью убив, частью обложив тяжелой данью.

Согласно летописи, Ольга вроде бы стала править за сво­его малолетнего сына Святослава, который, по Константину Багрянородному, сидел в 40-х годах в Новгороде. Однако ряд фактов заставляет усомниться в части известий летописи. Ольга, судя по имени (Константин Багрянородный приводит и его скандинавскую форму — Хельга), была варяжка из Пскова. ПВЛ датирует ее замужество 903 г., и, следователь­но, во время гибели мужа это была старая женщина, которая никак не могла родить Святослава, ибо тот, по данным ПВЛ, в 40-х годах был совсем маленьким. И здесь опять приходит­ся признать неточность летописной хронологии даже для первой половины Х в. Тем более, что в некоторых поздних вариантах летописи указывается, что Святослав родился в 920 г., и это, вероятно, точнее и лучше соответствует реаль­ной биографии этого князя (у него в момент гибели были вполне взрослые сыновья), а также описанию Святослава греческими очевидцами во время его свидания с императо­ром Иоанном Цимисхием.

Скорее всего, Ольга сумела прийти к власти благодаря недовольству неудачными внешнеполитическими мероприя­тиями покойного Игоря (массовой гибели людей в восточном и византийском походах) и, кроме того, возможно, благодаря отсутствию в ту пору обязательного наследования от отца к сыну. Кстати, личные отношения Ольги со Святославом бы­ли вполне нормальными.

Так или иначе, власть после гибели Игоря перешла к его вдове, и она оказалась вполне на уровне крупного государ­ственного деятеля. Ольга провела ряд важных реформ, из которых самая значительная — административно-налоговая: есть основания полагать, что при Ольге архаичная система полюдья, повсеместно распространенная прежде, была отме­нена и заменена систематической уплатой дани, которая со­биралась в административных центрах (погостах) специаль­ными чиновниками правительства (тиунами). Кроме того, Ольга прекратила внешние походы, стоившие потерь людь­ми, а самый буйный элемент, заинтересованный в таких по­ходах (прежде всего наемных варягов), отправляла в качест­ве вспомогательных отрядов в Византию, где они сражались с арабами и прочими врагами империи. Наконец, Ольга при­няла христианство, но только лично, а не в качестве госу­дарственной религии. По всей вероятности, княгиня рассчи­тывала, что ее примеру последуют сын и другие знатные люди. Но этого не случилось. Святослав, любивший мать, наотрез отказался креститься, сославшись на свою дружину, которая в массе была языческой, хотя среди дружинников были и христиане.

Ольга ездила в Константинополь, возможно дважды, и описание ее поездки сохранил Константин Багрянородный. Приняв христианство из Византии, княгиня, однако, имела отношения и с западной церковью, которая в ту пору еще не порвала с Константинополем, но была на пути к этому.

Возможно, такого рода новаторские действия привели к тому, что, согласно летописи, в 964 г. Святослав «возмужал» и отстранил мать от власти.

§ 6. Святослав — князь-воитель

Из летописной характеристики Святослава: «...легко хо­дил в походах, как барс, и воевал много. В походах не брал с собою ни возов, ни котлов, не варил мяса, но, тонко нарезав конину, или дичь, или говядину, зажарив ее на углях, ел. Не имел шатра, но спал, постилая потник с седлом в головах, и таковы же были его воины. Посылал он в чужие земли, объ­являя: хочу на вас идти». Византийский историк Лев Диакон, лично видевший князя, так обрисовал его: «умеренного рос­та, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос — признак знатности рода, крепкий

затылок и широкая грудь... одежда его была белая и отлича­лась от одежды приближенных только чистотой... он сидел на веслах и греб вместе с приближенными».

Обращает внимание в этой характеристике не только стремление не отделять себя от воинов, но и привычность Святослава к степным походам, верхом на коне. Между тем известно, что русы той поры предпочитали сражаться пеши­ми и ходили в походы на ладьях. Следовательно, Святослав приобрел эти необычайные привычки скорее всего в то вре­мя, когда он, пока его мать занималась государственными делами, «мужал» в степных походах. Тем самым он заранее подготовил себя к политическим актам, к которым приступил сразу после отстранения Ольги от власти.

Его устремления были направлены в степь, на восток, где еще господствовали хазары, взимая дань со славян-вятичей. В течение двух лет Святослав не только освободил вятичей от хазарской дани, но и разгромил войско хазарского кагана, занял столицу Хазарии Семендер и другие города, заставив хазарского кагана бежать в Хорезм, взял хазарскую крепость Саркел (Белую Вежу) на Дону, а затем воевал в Подонье и Прикубанье с ясами (аланами) и касогами (адыгами). Оче­видно, в эти годы (965—966) он захватил Тмутаракань, кре­пость на Таманском полуострове, закрывавшую вход в Азов­ское море.

Однако такие действия не понравились и византийцам, которые к тому же рассчитывали использовать воинственно­го князя в своих интересах на Балканах. В Киев прибыло посольство во главе с уроженцем Крыма Калокиром, предло­жившее Святославу выступить в поход против дунайских булгар, с которыми греки сами справиться не могли. Святос­лав разгромил булгар, но сам решил закрепиться на Бал­канах, перенеся центр своего государства на Дунай. Такой поворот событий, разумеется, не пришелся грекам по вкусу, и они натравили на Киев печенегов. Кочевники обложили русскую столицу, где находилась престарелая Ольга с вну­ками. С большим трудом удалось дать весть воинственному князю о грозящей его семье опасности. Святослав вернулся, разбил печенегов и некоторое время пребывал в Киеве, где его мать находилась при смерти.

Есть основания полагать, что по крайней мере Нижнее Поволжье какое-то время находилось под контролем Руси (до смерти Святослава?). Однако сам князь, похоронив мать, опять ушел на Балканы. Эта вторая война Святослава дли­лась более трех лет и, несмотря на доблесть русского войска, закономерно закончилась его поражением. Русские войска оказались далеко от родины, во враждебной среде (болгары

большей частью оказались на стороне Византии). К тому же новый византийский император Иоанн Цимисхий оказался опытным полководцем, сумевшим собрать все военные силы империи (он был армянин и в составе его войска были отряды соотечественников императора). В конечном счете Святос­лав был вынужден заключить почетный мир, который обес­печивал ему право увести остатки войска на родину. При возвращении князь не внял совету опытного Свенельда и с частью дружины решил пробираться на Русь по Днепру (Свенельд конным строем шел более западным путем). У днеп­ровских порогов Святослава подстерегли печенеги, убили князя, а из его черепа печенежский предводитель Куря сде­лал себе, по обычаю кочевников, чашу и пил из нее на пирах. Так закончил свою жизнь князь-воитель, каковым выглядит Святослав (972 или 973).

§ 7. Новая смута на Руси и утверждение в Киеве Владимира

Деятельность Святослава на Балканах не принесла Руси ни успеха, ни пользы. Множество лучших воинов сложили там свои головы. Это, очевидно, способствовало известному повороту в политике его наследников. В качестве такого сна­чала выступил старший сын убитого князя Ярополк, которо­му отец, уходя на Балканы, оставил Киев. Другой сын, Олег правил в Древлянской земле, третий, Владимир, — в Новго­роде. Кажется, все они были от разных матерей. Древнерус­ские князья-язычники имели несколько жен, но нам по имени известна лишь мать Владимира славянка Малуша, брат ко­торой Добрыня склонил новгородцев просить себе в князья ее сына.

События 972—980 гг. можно охарактеризовать как по­пытку Ярополка провести в жизнь ряд реформ, сходных с теми, что проводила его бабка Ольга. Сохранилось относи­тельно немного известий о времени правления Ярополка По-видимому, он довольно долго предавался политической ана­феме, и только в 1044 г. по приказу его внучатого племянника Ярослава Мудрого прах этого князя и его брата Олега был перенесен в Киев, окрещен и погребен там.

Как и его бабка Ольга, Ярополк, кажется, принял хри­стианство. Возможно, к этому его подвигнула супруга, гре­ческая монахиня, подаренная Ярополку его отцом, привез­шим ее из походов Есть известия о сношениях Ярополка с Германией и Римом и не исключено, что именно туда тяну­лись христианские связи нового князя, тем более, что отно-

шения с Византией со времен Святослава оставались более чем прохладными.

Но главной задачей, стоявшей перед Ярополком, стало объединение державы. Советником князя стал на первых по­рах престарелый воевода Свенельд. ПВЛ рассказывает, что сын Свенельда Лют поехал охотиться в древлянских лесах и был там убит Олегом. По наущению Свенельда Ярополк яко­бы пошел на Олега, который в этой смуте и погиб. Владимир же, находясь в Новгороде, убоялся за свою судьбу и, как это в ту пору часто бывало, бежал к своим родичам за море, т. е. к варягам, откуда вернулся с большим отрядом. Началась его война с Ярополком. Владимира, судя по всему, поддерживал не только север, закоснелый в своем язычестве, но и соот­ветствующие круги юга. Перед походом на Киев Владимир покорил Полоцк, убив тамошнего князя Рогволода, дочь ко­торого Рогнеда была предназначена в жены Ярополку (но теперь попала в гарем Владимира). Ярополк бежал в южные пределы Руси и укрылся в небольшом городке Родне в устье реки Рось. Там его и осадил Владимир с северной ратью Ярополка предал его новый воевода Блуд (очевидно, Све­нельд к тому времени умер) Во время встречи с победившим братом Ярополк был убит двумя варягами Владимир остался единовластным правителем державы (980 г. по летописи).

§ 8. Владимир и его реформы

Даже беглый взгляд на историю второй половины Х в. по­казывает, что на Руси шла борьба между старыми языческими кланами, которые в случае необходимости обращались на се­вер страны, к варягам, и той частью знати (преимущественно южной, киевской), что давно поняла необходимость реформ, которые, как мы сказали, приобщили бы тогдашнюю Русь к наиболее цивилизованным странам эпохи. К этому вели и реформы Ольги и, очевидно, Ярополка. Однако время таких реформ тогда еще не наступило. Поэтому и Владимир, побе­див брата и утвердившись в Киеве, поначалу должен был следовать тем, кто помог ему утвердиться на великокняже­ском столе — язычникам. Летопись дает любопытные харак­теристики этого князя, в которых, однако, ясно видно стрем­ление хрониста-христианина XI в. показать, как некогда закоснелый язычник, гонитель истинной веры, затем принял Святое крещение и обратил в христианство свою страну. Вместе с тем вряд ли факты, относящиеся к первым годам правления Владимира, придуманы; очевидно, они также взя-

ты из его биографии, хотя и соответствующим образом ото­бражены.

Завершив рассказ о победе над Ярополком, ПВЛ отмеча­ет: «и стал Владимир княжить в Киеве один и поставил ку­миры на холме за теремным двором: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, затем Хорса, Даждь-бога, Стрибога, Симаргла и Мокоши. И приносили им жер­твы, называя их богами, и приводили к ним своих сыновей и дочерей, а жертвы те шли бесам и оскверняли землю жер­твоприношениями своими». «Дядя же князя Добрыня напра­вился во второй город державы Новгород и там воздвиг Пе­руна над Волховым».

Далее расписываются иные языческие пороки Владими­ра, который был ненасытен в любви к женщинам: летопись упоминает, что князь имел пять законных жен, из которых первой считалась Рогнеда, а второй была гречанка, вдова убитого Ярополка, кстати, беременная в момент гибели мужа будущим Святополком, усыновленным затем Владимиром. Но, кроме законных жен, у князя, по уверению летописи, было 800 наложниц, которых он разместил в разных околь­ных городках. «И был он ненасытен в блуде, приводя к себе замужних женщин и растляя девиц».

Зачем летописцу были нужны такие подробности, явно не украшавшие великого князя? Возможно, и для того, чтобы таким жизнеописанием подать пример своим современни­кам, которые в XI в. если и не оставались официально идо­лопоклонниками, то, во всяком случае, еще сохраняли мно­гие языческие обычаи.

Заметим, что список богов, составивших официальный языческий пантеон после первой религиозной реформы Вла­димира, включал в основном южных богов. В то же время в него не попал Велес. Очевидно, Владимир уже с самого на­чала имел в виду отказаться от старой практики своих пред­ков — заморских походов, связанных с торговыми делами.

Но в самой Руси и на ее непосредственных границах Вла­димир стремился навести порядок Под 981 г. летопись упо­минает его войну с поляками, в итоге которой князь захватил западноволынские города Перемышль, Червень и др, «кото­рые и доныне под Русью» Это значит, что до Владимира эти города к Руси не относились и зависели, возможно, не от поляков, а от чехов, зато к 980 г. перешли под польскую власть. Затем летопись отмечает войну Владимира с причерноморскими булгарами, подавление восстания в землях вя­тичей и радимичей.

Именно указания на эти действия князя дают основание утверждать, что объединение вокруг Киева восточнославян-

ских «племен» не было устойчивым и необходимы были какие-то более действенные меры для сплочения державы.

§ 9. Принятие христианства и его последствия

Началось это, согласно летописи, с прибытия в Киев по­сольства волжских булгар, «веры бохмиче», т. е. мусульман, которое будто бы предложило князю стать почитателем Му­хаммеда. Рассказ летописи и здесь сопровождается полуле­гендарными деталями, которые с той поры неоднократно ци­тируются не только специалистами. В частности, в ответ на соблазны со стороны мусульман узаконить многоженство Владимир, узнав, что их вера запрещает есть свинину и пить вино, якобы заявил «Руси есть веселие пить, не можем без того жити!»

Затем в летописи приведен знаменитый рассказ об испы­тании вер Владимиром. Он, разумеется, дошел до нас в об­рамлении разного рода легенд, но, возможно, имеет рацио­нальное зерно. Последнее состоит прежде всего в том, что киевский князь действительна задумался над необходимостью принять какую-то монотеистическую религию, по своей сути укреплявшую власть единого государства. Это было тем более необходимо, что такие религии уже исповедовали поч­ти все окружавшие Русь государства.

Еще в 962 г. крестился (от Рима) польский князь Мешко. Еще раньше христианской стала Чехия. На востоке преоб­ладал ислам, но в остатках некогда могущественной Хазарии доминировало иудейство, последователи которого были и в Киеве: недавно найдено письмо, происходящее из иудейской общины (кагала) Киева. К тому же, роль еврейских купцов в Восточной Европе продолжала сохраняться. Даже в Скан­динавии тамошние языческие конунги все больше "склоняй лишь к христианизации, и не за горами было время, когда шведские короли крестились. Разумеется, не следует преуве­личивать влияние на Руси ислама, а тем более иудаизма. Можно даже сразу сказать, что Русь была обречена на хри­стианизацию, и христианская религия пробивала себе дорогу вопреки всем препятствиям уже более ста лет. Однако все говорит за то, что Владимир был осторожным и умным по­литиком, который стремился прозондировать все варианты и избрать из них лучший для своего народа.

Подробно описанные летописью религиозные искания Владимира в деталях, разумеется, — плод ума позднейших христианских книжников, которые стремились доказать пре­имущества не только христианства как такового, но и визан-

тийской его формы. Уже это заставляет предположить, что эти рассказы сложились во второй половине XI в. после раз­рыва между греческой и римской церквами (1054). Вполне возможно, что инициаторами такого противопоставления двух ветвей христианской церкви стали внуки Ярослава Муд­рого, а точнее — потомки его сына Всеволода, женатого на византийской принцессе (Мономаховичи). Это можно под­крепить и тем, что, например, в сказаниях о славянских про­светителях Кирилле и Мефодии, включенных в самые первые разделы ПВЛ, не усматривается никакой вражды по отноше­нию к Риму. Там, наоборот, подчеркивается благовидная роль папы Николая, который способствовал просветитель­ской деятельности моравских братьев (и даже не препятст­вовал переводу Священных книг на славянский язык, что, в общем, в ту пору принято не было, особенно в Западной Европе, где каноническим текстом Библии считался латин­ский их перевод — Вульгата).

Иное дело иудаизм. Согласно ПВЛ, Владимир на диспуте выслушал раввина и задал ему один вопрос: где ваша земля? А получив ответ, что таковой нет, отказался вести с поклон­никами иудаизма разговор.

Наконец, рассказы летописи о зондаже великим князем в области исламской религии могли бы быть также отброше­ны в сторону, если бы в нашем распоряжении не существо­вало апокрифического рассказа, созданного в Средней Азии и сохраненного одним источником начала XIII в. Этот источ­ник (автор — некий Ауфи) повествует о посольстве русского князя Валдемара (здесь это имя фигурирует как титул) в Хорезм. Дата такого посольства у Ауфи, разумеется, неверна (она на пятьдесят лет старше Владимира), неверно и утвер­ждение о принятии русами после этого ислама. Однако и в русской летописи есть упоминание о посольстве в Волжскую Булгарию, откуда киевские послы могли направиться и в Хорезм, с которым у Поволжья были давние и прочные свя­зи. Поэтому вполне можно допустить, что Владимир напра­вил и посольство в мусульманские страны, а таковыми могли быть именно Волжская Булгария и Хорезм. Но что его послы могли там увидеть во второй половине 80-х годов Х в.? Го­сударство Саманидов, еще недавно цветущее и сильное (а ему подчинялся Хорезм), быстро приходило в упадок и было на краю гибели. И если Владимир искал религию, способную подкрепить сильную государственную власть, то на востоке такой власти он в эти годы найти не мог — ее там, в мусуль­манском мире, просто не было. А вот Византия являла при­мер не только внутренней стабильности. Она была могуще­ственной державой, ведшей успешную политику как на