История России с древнейших времен до конца ХХ века (стр. 26 )

Доля городского населения была невелика и намного меньше, чем в развитых странах Западной и Центральной Европы. Правда, в Новгородской земле горожане составляли около 9% всего населения, причем и сам Новгород, и Старую Руссу даже по европейским меркам следует отнести к числу крупных и средних городов: в Великом Новгороде насчиты­валось более 32 тыс. горожан, в Руссе — свыше 10 тыс, Столь «приличный» процент горожан следует объяснять по­зициями Новгорода в торговле между Русью и Европой: он в многом монополизировал в ней роль посредника и сам вы­ставлял на экспорт богатства своих северных владений. Большие объемы торговли (город был стапельным пунктом Ганзы) требовали развитых ремесел и многих людей по об­служиванию торговли. Связи с Ливонией и Литвой подпи­тывали благополучие и демографический рост во Пскове. В целом по России доля городского населения была заметно ниже. В 70-е годы уже XVII в. считалось, что за вычетом феодалов и духовных лиц непривилегированные горожане составляли чуть более 7% трудового населения страны. Для первой половины предыдущего столетия этот показатель сле­дует уменьшить не менее чем в полтора раза.

Итак, городов было немного, их размещение оказалось неравномерным, доля городского населения была неболь­шой. Но и этого мало — крайне неравноценными оказались городские поселения по численности. В Новгородской земле на два «нормальных» города приходилось до десятка крепо­стей-городов, в которых население исчислялось немногими сотнями. Так же обстояло дело и в других регионах. Весьма скромная цифра крупнейших (Москва справедливо причис­лялась к выдающимся по численности городам Европы) и крупных городов (Тверь, Ярославль, Вологда, Кострома, Нижний Новгород, Смоленск, Коломна, Рязань и некоторые другие) вобрала подавляющую часть горожан. Это имело не­маловажные экономические, социальные и отчасти полити­ческие следствия.

Каков был статус российских городов и трудового их на­селения? Вопрос очень труден (прежде всего из-за крайней ограниченности источников), ответы же на него предлагают­ся весьма различные. Первое, что необходимо отметить, — тяжкое наследие ордынской зависимости. Дело не только в массовом и неоднократном погроме и разорении русских го­родов, не только в массовом уводе ремесленников и торгов­цев, но и в том, что город изначально стал главным объектом эксплуатации со стороны ханской власти. Великие и удель­ные князья на Руси так или иначе унаследовали эти права. Этим во многом и объясняется тот факт, что городская земля

тяглых горожан была государственной собственностью — аналогично черным сельским волостям.

В городе, естественно, сосредоточивалось не только ре­месленное и торговое население. С момента зарождения классовых обществ городские поселения органично сосредо­точивали функции политического и экономического господ­ства над деревней, соответственно в них концентрировалась политическая и социальная элита общества. Первой оседло­стью новгородских бояр стала городовая усадьба, а не сель­ская резиденция. Близкие явления имели место в городах Северо-Восточной Руси. Но с XIII—XIV вв. исторические пути северо-запада и северо-востока Руси в этом пункте ра­зошлись. В Новгороде и Пскове окончательно сложился сво­еобразный тип боярского корпоративно-городового госу­дарства (княжеская власть до середины XV в. имела минимальное значение). В княжествах северо-востока нао­борот к исходу XIV столетия сошли на нет политические институты феодальной элиты в городе, автономные по отно­шению к княжеской власти (институт тысяцких и т. п.). Это не значит, что феодалы забросили свои дворы в городах, переместившись в сельские вотчины. Совсем нет. Городские, «осадные» дворы феодалов — важный компонент в социаль­ной топографии российского города. Суть в другом: эта элита оказалась отключенной в политическом плане от тяглого го­родского населения. Городом ведал, судил черных горожан, следил за крепостными сооружениями, правильным сбором торговых пошлин и питейных доходов княжеский наместник, выражавший политическую волю и хозяйственные интересы своего сюзерена (не забывая о собственном кармане и ста­тусе), но не местной феодальной элиты. Логика борьбы в XIV—XV вв., кстати, нередко предполагала назначение во вновь завоеванный центр не местного человека.

Означает ли сказанное, что в городе полностью отсутст­вовали институты самоуправления? Отнюдь. Доподлинно из­вестно о городских ополчениях, именно горожан, а не уезд­ных корпораций служилых феодалов. В летописных известиях упоминаются городские житницы и некоторые иные постройки общественного характера. Все это требовало организации и управления. Хорошо знакомы по сведениям конца XIV—середины XVI в. формы сословной группировки горожан по роду их занятий. Мелкие торговцы, ремесленни­ки, огородники, лица, занятые обслуживанием торговли и транспорта, объединялись в XVI в. по территориальному при­знаку в сотни и полусотни. Возможно, что и в предшеству­ющее время дело обстояло таким же образом. По крайней мере, известны сотники и десятские во многих городах. В

любом случае, однако, в основании таких образований лежал территориальный, а не профессиональный принцип. Ремес­ленных цехов Россия в чистом виде тогда не знала.

Зато русское общество было хорошо знакомо с профес­сиональными организациями крупных купцов. Они вели торговлю в масштабах страны, нередко заграничную, объе­диняясь в особые корпорации гостей и суконников. Эти лица обладали большими привилегиями, и по ряду пунктов их статус сближался с положением боярства. Недаром переход из одной группы в другую случался и в XV, и в XVI столетиях. Вот представители гостей и возглавляли институты самоуп­равления тяглых горожан. Наверняка мы об этом знаем для первой половины XVI в., но, судя по косвенным указаниям, эта практика возникла не позднее середины XV столетия. Можно наметить функции таких институтов. С точки зрения государства, важнейшая заключалась в исправном платеже налогов и отбывании повинностей (строительных, городовых и т. п.). Надзирали за этим особые представители княжеской власти, но разверстка между сотнями и внутри них отдава­лась в руки самоуправления. Управление общественными зданиями и страховыми запасами, благоустройство улиц и дорог, контроль за участием горожан в военных действиях при осаде или же в княжеском походе, наконец, контроль за тем, чтобы посадская земля не выбывала из тягла — таков вероятный круг забот городского самоуправления.

В чисто политическом плане тяглые горожане не имели легальных способов воздействия на княжескую власть. Это совсем не значит, что они не имели политических позиций и не влияли на ход политической борьбы. Воздействовали и притом порой весьма существенно. Напомним только не­сколько эпизодов. В 30—40-е годы XV в. позиция москвичей не раз влияла на исход столкновений соперничавших князей. Возмущение горожан подтолкнуло Ивана III к продолжению решительной борьбы за ликвидацию зависимости от Орды осенью 1480 г. Наконец, московское восстание 1547 г. дало толчок к началу реформ середины XVI в. В кризисные мо­менты течения политической жизни горожане оказывали за­метное воздействие на исход столкновений. В том числе и потому, что города были главной ареной политической борь­бы князей и княжеств.

Еще до реформ середины XVI в. в строе управления го­родской жизнью намечаются перемены. У великокняжеских наместников в ряде городов изымаются некоторые дела, свя­занные с военно-оборонительными и финансовыми функци­ями. Они передавались городовым приказчикам, назначав­шимся великим князем, обычно из числа местных феодалов.

Обеспечивали ли наличные города достаточный уровень ремесленного производства? И да, и нет. Утвердительный ответ покоится на том, что постепенное сложение и развитие местных и областных рынков имело место в XV—середине XVI в. и, конечно, совсем не завершилось в это время. Важ­ное значение имела межобластная и особенно внешняя тор­говля. Число и специализация городских ремесел в целом обеспечивали сельчан необходимым набором предметов про­изводственного и бытового назначения. Но сеть городов бы­ла столь редкой (в Западной Европе средние расстояния меж­ду средними и малыми городами измерялись в 15—20 км), что крестьянам для покупок и продаж в городе необходимо было преодолевать многие десятки, а порой и сотни верст. Отчасти это восполнялось увеличением внегородских ряд­ков, слобод, посадов с еженедельным или менее частым тор­жищем, отчасти же — развитием деревенских ремесел в кре­стьянской семье.

Профессий в городах насчитывалось несколько десятков. Хорошо были представлены производство пищевых продук­тов, обработка кож и пошив обуви, все связанное с конским обиходом, кузнечные и ювелирные ремесла, монетное дело, производство высококачественной и массовой посуды, стро­ительных материалов, столярное ремесло, строительное дело и т. п. Особо следует выделить производство оружия. Защит­ный доспех, рубящее, колющее, метательное оружие, боль­шие луки, разнообразнейшие наконечники стрел (включая бронебойные), арбалеты — все это, изготовленное искусны­ми русскими ремесленниками, пользовалось очень большим спросом и внутри, и вне страны. Недаром данная продукция относилась к «заповедным товарам», которые запрещалось продавать южным и восточным соседям. В конце XV в. в Москве возникла государственная мануфактура по изготов­лению пушек, пищалей и другого огнестрельного оружия. В целом страна покрывала свои нужды в вооружении, военном снаряжении собственным производством. Однако опыт пер­вой половины XVI в. выявил здесь немало узких мест. Одни касались организации армии вообще и, в особенности, во­оруженной огнестрельным оружием пехоты (см. ниже). Дру­гие прямо вытекали из ограниченных возможностей ремесла, промыслов в стране, подразумевая важность совершенство­вания профессионального мастерства, увеличения ввоза не­обходимых материалов, орудий труда и т. п. Отсюда жесткая потребность не просто в сохранении, но в расширении эко­номических связей со странами Западной и Центральной Ев­ропы. Всего лишь один пример. Россия той эпохи не имела месторождений цветных и благородных металлов, серы, же-

лезо добывали только из бедных болотистых руд. Разного рода оружие, серебряная монета, сукно массовых, недорогих сортов — все перечисленное было очень важными статьями российского импорта в морской и сухопутной торговле. За­висимость страны в этом пункте имела стратегическое зна­чение и осознавалась еще Иваном III. Но решающие шаги в данном направлении были еще впереди. К обсуждению ост­рых проблем торговли, войны и мира власть еще привлечет российских купцов и ремесленников. Пока же, по словам приметливого имперского посла барона С. Герберштейна, дважды посетившего Россию при Василии III, «простой народ и слуги по большей части работают, говоря, что праздничать и воздерживаться от работы есть дело господское...»

§ 5. Воины и управители: российская знать и дворянство на переломе эпох.

Заголовок параграфа нуждается в небольшом пояснении. Уже говорилось о служилом боярстве эпохи Дмитрия Дон­ского и Василия I, верностью и службой которого была обес­печена победа Василия Темного в смертельной схватке за власть. Естествен вопрос: в чем же тут перелом эпох? Его надо искать позднее. Что такое дворянство и знать в конце XIV — середине XV в. при всей условности этих понятий? Прежде всего, это совокупность разделенных государствен­ными границами ассоциаций представителей благородных сословных групп во главе с владетельными (великими, удель­ными, служилыми) князьями. Каждая ассоциация в любом княжении описывалась сначала словосочетанием «бояре и вольные слуги», а с 30-х годов XV в. — «бояре и дети бояр­ские».

Здесь необходим небольшой комментарий. Ошибкой бу­дет думать, что термин «боярин» и в XIV и, скажем, в XVI в. имел одинаковую смысловую нагрузку. В XVI в. боярин — член совета при великом князе, которому этот чин «ска­зывался» официально. Среди всех лиц, принимавших по пра­ву участие в заседаниях этого совета, бояре занимали первое место, их число (в каждый данный момент) было ограничен­ным. В XIV — середине XV в. бояр относительно много. Их отличия от вольных слуг не описываются во всех деталях, но главное ясно. Боярин, во-первых, знатное по происхож­дению и значимое по службе предков лицо. Во-вторых, это человек зрелого возраста, собственник вотчин, обладающий и городской оседлостью в столице княжества. Он может вхо­дить, а может и не входить в совет при князе, но характер

его службы — военной и управительской — соответствует его происхождению и статусу. Его отношения с князем носят индивидуальный характер, хотя и вписаны в контекст служебно-фамильных связей всего боярства.

Происхождение вольных слуг не столь однозначно, их служба князю и статус чаще определяются в составе анало­гичной группы. Живя постоянно в городе, они не всегда, видимо, обладали значимой земельной собственностью, ха­рактер их служб был рангом ниже.

Что объединяло и тех, и других? Некое единство прав и обязанностей. В обязанностях — верная служба сюзерену «конно и оружно», «куда пошлет». В понятие военной служ­бы входила также обязанность «сесть в осаду» в том городе, в округе которого у боярина или слуги располагалась вотчи­на. Права распространялись на материальное вознагражде­ние, на соучастие в управлении совокупностью тяглых людей данного княжества, возможность беспрепятственного отъез­да к иному князю без потери вотчин, на включение в инсти­тут социальной организации подобных лиц — государев двор.

Понятие «государев двор» имело несколько значений. Но ведущее из них в это время — совокупность бояр и вольных слуг, связанных с князем-сувереном вассально-служебными отношениями. Более узко под двором понимали тех из них, которые в силу разных причин постоянно или периодически находились при князе. Включение в состав двора, судя по всему, было пропуском в систему кормлений, с помощью которой, собственно, и осуществлялось все управление кня­жеством. Иными словами, иерархически выстроенная ассо­циация феодалов («бояр и вольных слуг») во главе с князем и была государственным аппаратом данного княжения. В ка­честве наместников, волостелей, княжеских данщиков, пис­цов, тиунов, праведчиков фигурировали сообразно своему происхождению, статусу, заслугам и притом в очередь бояре и слуги. В рамках этой социальной структуры элитных слоев, государственного управления теснейшая переплетенность, взаимообусловленность власти и собственности сверхоче­видны. Мы вправе говорить о государственно-корпоративной собственности ассоциаций бояр и вольных слуг во главе с монархами-князьями на все тяглые земли в городах и сель­ской местности, а в определенном смысле — и на самих тяг­лецов, горожан и крестьян. Конечно, в наиболее отчетливом виде отношения этой формы феодальной собственности (го­сударственно-корпоративной) проявлялись на черносошных (черных) тяглых землях города и деревни. Но она — эта фор­ма — охватывала и частные (светские и духовные) вотчины

с владельческими крестьянами. В той мере, в какой они при­влекались к отбыванию повинностей в княжеских селах. В той мере, в какой они были подведомственны управлению и суду кормленщика, а не их сеньора. В той мере, в какой эти владельческие крестьяне платили в государеву казну дань,

иные платежи, включая выход в Орду.

Вообще, и сеньориально-вотчинные, и государственно-корпоративные отношения собственности взаимно обремене­ны схожими чертами. Вотчинник в своем владении — госу­дарь, обладающий публично-правовыми прерогативами. Но выразительнее другая сторона сравнения. Вот кормленщик «наезжает» на управляемую территорию. Кто же его сопро­вождает, кто осуществляет повседневность суда и управле­ния — вызывает в суд участников разбирательства, берет по них поруки, контролирует проведение судебных поединков, осуществляет исполнение судебных решений? Холопы-послужильцы (российские министериалы) своих господ — те же лица, которые управляют от имени господина в его соб­ственных вотчинах, участвуют с ним в военных походах и т. п. Они собирали натуральное обеспечение (корма) для гос­подина и себя с подвластного населения. В XV в. в спокой­ных районах и в спокойные годы кормленщик пребывал в резиденции наместника или волостеля лишь время от време­ни: военная служба была важнее. В такие периоды его заме­щал тиун, из числа все той же группы боевых холопов-послужильцев. В пользу наместника население отбывало ряд повинностей (строительство и ремонт двора). Если же вспом­нить о насилиях наместников вполне сеньориального толка, то искомый вывод рядом: государственно-корпоративная соб­ственность действительно обладает многими чертами из ар­сенала сеньориально-вотчинной собственности.

Что отразила смена терминов «бояр и вольных слуг» на «бояр и детей боярских»? Немногое — принципиальных пе­ремен пока нет, — но показательное. Прежде и ранее всего — факт облагораживания того многочисленного слоя, кото­рый обозначался ранее как «вольные слуги». Несомненно, что «дети боярские» ближе к боярам по всем смысловым оттенкам. Конечно, речь идет в первую очередь не о возра­стных отличиях. Сам термин «дети боярские» оказался на­столько удачным, что он закрепился на два с лишним столе­тия вперед для обозначения уездного дворянства. Второе обстоятельство — новое словосочетание прояснило уже от­меченную эволюцию термина «боярин»: в последней трети XV в. это слово чаще употребляется в том узком его значе­нии, которое закрепилось за ним в XVI в.

В ряде жалованных грамот, в летописных известиях эта нерастыкующаяся пара понятий обрастает третьим термином — «княжата», так что перечень благородных групп теперь выглядит следующим образом: «бояре, княжата и дети бояр­ские». Синхронно и, может быть, чуть ранее в княжеских договорах возникают «служилые князья», В обоих случаях перед нами следы начавшейся принципиальной эволюции князей-суверенов. Первый их шаг по лестнице, ведущей вниз,— утеря статуса удельного князя и обретение ранга служилого князя. Две особенности выразительно рисуют разницу: служилый князь теряет вотчину при отъезде к ино­му суверену; подобно боярину и сыну боярскому он отправ­ляется на службу, «куда пошлет князь великий». Но отно­шения великого князя со служилым князем индивидуальны, последний в своих землях пользуется всеми судебно-административными и податными правами, он имеет вассалов и т. п. Еще один шаг вниз по той же лестнице—появление территориальных княжеских корпораций как особых групп в составе государева двора. Их главное отличие — монарх строит отношения с ними не на индивидуальной, но корпо­ративно-групповой основе. К концу XV в. эта сословная груп­па, состоящая из ряда территориальных корпораций, вполне сложилась.

Последняя ступенька в этой недлинной лестнице — дво­рянин с княжеским титулом входит в состав той или иной страты государева двора или же какой-либо территориально-уездной корпорации.

Эволюция статуса княжеских фамилий лишь небольшая часть куда более массивных подвижек в служилом сословии. Первая из них — стремительный демографический рост. Второе обстоятельство — важные изменения в земельном обеспечении служилых людей по отечеству со стороны госу­дарства. Третий пункт — характер иных способов матери­ального вознаграждения. Четвертый момент — существен­ные изменения в формах социальной организации и социальной мобилизации.

По косвенным данным, демографический рост дворянст­ва в целом, начавшись в 60—70-е годы XV в., продолжался вплоть до последней трети XVI в. Его источниками были не только естественный прирост, но пополнение за счет холо-пов-послужильцев, части горожан, эмигрантов из соседних стран. Быстрое увеличение численности и ухудшение гене­алогического состава дворянства неизбежно привели к росту напряженности.

Одна из точек напряженности — неодинаковость прин­ципов в земельном обеспечении. Условное землевладение

(крайне неустойчивое) много старше первых поместий конца XV в. Но из условных владений только поместья преврати­лись в конце XV в. сначала в значимый, а позднее в ведущий фактор светского землевладения вообще. В 30—40-е годы XVI в. нарастало не только неравенство в поместных «дачах», но сословно и фамильно маркированное неравенство в пожаловании вотчин. К середине века эти противоречия обострились. Сильно затрагивало интересы служилых дворян неравенство тяжести службы.

И в начале XVI в., и в середине столетия дети боярские делились на тех, кто «емлет кормление», и тех, кто «емлет государево денежное жалованье». Последние относились к неродовитым и наименее престижным группам. Но кормле­ний на всех уже не хватало. Здесь проходил второй разлом интересов всей массы детей боярских. К тому же было не­равенство условий получения: самостоятельно у кормленщи­ков, с ясной перспективой злоупотреблений, и через госуда­реву казну у остальных — нерегулярно, но строго по нормам.

В последней трети XV в. вполне обозначились главные контуры стратификации дворянства. Государев двор включал теперь не почти всех вассалов того или иного суверена, но генеалогическую и выдвинувшуюся по службе элиту. Сама элита была неравноценной, вот почему не позднее 90-х годов XV в. начинает усложняться структура двора. Нормы мест­ничества возникли многим раньше этого времени, но сфера их бытования была по неизбежности ограниченной. Сейчас для ее функционирования открылись просторы: требовалось согласовать взаимные претензии множества фамилий и ро­дов из разных регионов. Структура двора предусматривала тогда разного рода автономные институты.

Начавшимся системным переменам в дворе соответство­вали изменения в устройстве служилого дворянства. За ос­нову — с учетом опыта и традиций — был взят принцип тер­риториально-уездной корпорации. Но слишком велики были различия между отдельными корпорациями, неодинаков был статус членов даже одной и той же корпоративной группы (в его главных основаниях), не определен механизм социаль­ной мобилизации. А главное, не было единства в учете тяжести службы и материального обеспечения.

Теперь наложим эти в общем понятные и естественные в процессе развития противоречия на реальный ход событий. Из 35 последних лет правления Ивана III мирными были не более 10—12. Это не считая обязательных выдвижений дво­рянских отрядов в весенне-летний период в крепости на юж­ные и западные границы. Та же ситуация в правление Васи­лия III: 18—20 лет приходятся только на крупные походы и

масштабные военные действия. Сложно в таких условиях провести единую и последовательную линию преобразований в социальном, материальном, организационном устройстве дворянства. Ее и не было в качестве разработанного и реа­лизуемого проекта. Изменения шли естественным путем, опираясь на традиции, с учетом новых реалий, методом проб и ошибок. При этом накапливание последних почти неизбеж­но. Что и порождало дополнительную напряженность между элитой и основной массой служилых людей, между разными уездными корпорациями детей боярских. Начавшиеся пере­мены требовали логического завершения.

Осознавали ли себя все названные прослойки и группы чем-то единым? В совсем немногих пунктах. Практика закре­пила сознание, что только несущие «ратную, смертную служ­бу» имеют право на земельные владения с крестьянами. Ис­ключения здесь были немногочисленны. И второе. Тот же барон Герберштейн, рисуя нравственно-психологический об­лик представителей дворянства, заметил: «Как бы ни был беден боярин, т. е. знатный человек, он все же считает для себя позором и бесчестием работать собственными руками». Понимание своей функции в обществе — защищать всех и соуправлять всеми тяглецами — прочно укоренилось в со­знании большинства детей боярских в качестве престижной и очень значимой жизненной установки.

Много ли их было? Некоторые иностранцы насчитывали к середине XVI в. до 200 тыс. Это большое преувеличение. Скорее всего, их насчитывалось (с семьями) порядка 120— 150 тыс. или 2—2,5% от численности всего населения. Со­всем немного, исходя из военных потребностей, но в меру хозяйственного подъема и экономических возможностей производителей.

§ 6. Молящиеся у престола: общественная роль русской церкви

24 августа 1481 г. митрополит Геронтий отправился из Успенского собора в Симонов монастырь, оставив в кафед­ральном храме святительский посох. Так он протестовал про­тив вмешательства Ивана III в сугубо внутренние вопросы церкви. Конфликт вспыхнул осенью 1479 г., когда великий князь обвинил митрополита в недопустимой ошибке при освящении нового здания Успенского храма. За грехом, по мне­нию Ивана III, последовало наказание: сентябрьский пожар уничтожил едва ли не половину построек в Кремле. Споры осенью 1479 г. не дали результата. Но последовали события

в Новгороде, мятеж братьев, «нахождение» полчищ ордынского хана Ахмада в 1480 г. Как будто потухший костер конфронтации вновь разгорелся летом 1481 г., когда великий3 князь запретил освящать построенные на его средства две церкви сообразно правилам митрополита. Это переполнило чашу терпения Геронтия, тем более, что все «эксперты» были на его стороне. Ссора стала публичной, приобрела полити­ческий характер. Столкновения Ивана III с Геронтием уже случались, но это было самым длительным и острым. Вели­кий князь дважды пытался кончить дело компромиссом. Не вышло. Пришлось подчиниться настояниям митрополита и отправиться лично в монастырь (почти как императору Ген­риху IV в Каноссу) с челобитьем к Геронтию о его возвраще­нии на кафедру, обещая слушаться «речей» святителя.

Прошло сорок с небольшим лет. В декабре 1521 г. мит­рополит Варлам добровольно, а фактически по желанию ве­ликого князя Василия III съехал все в тот же Симонов мо­настырь, а чуть позднее был отправлен в ссылку. Причины недовольства державного наверняка неизвестны. Скорее все­го, его возмутило то, что митрополит печаловался за лиц, попавших в опалу после летней катастрофы 1521 г. Кстати, в глазах тогдашних людей это было нравственной обязанно­стью в общественном служении святителя. Времена, однако, стали другими. В очень важной сфере существования церкви — в отношениях носителей светской и духовной власти — произошли существенные изменения.

В каждой христианской стране средневековья духовным лицам отводилась теоретически первая позиция. К примеру, в сословных собраниях им полагалось первое место. Их труд — молитва за всех мирян перед Всевышним — почитался са­мым важным. Церковь осуществляла (чудесным образом) связь верующих с Богом, с одной стороны, а с другой — олицетворяла царство Божие в мире сем. Устремленная в идеале к небу, она своей организацией, разнообразием фун­кций, всей деятельностью была укоренена на земле и среди людей. Россия не была исключением. Правда, между теорией и практикой (опять-таки повсеместно и неизбывно) образо­вывался зазор. В сближениях и расхождении тогдашних иде­альных моделей и реальных процессов отчетливее всего мож­но разглядеть историю церкви.

Первый вопрос — структура русской православной цер­кви и материальные основания ее деятельности. Если ис­ключить православные кафедры Великого княжества Литов­ского, канонически подведомственные по традиции Московской митрополии (именно она была единственной на­следницей Киевской митрополии), то можно насчитать де-

вять епископий на территории Северо-Восточной и Северо-Западной Руси. Это — Новгородская (с XII в.) и Ростовская (с первой трети XV в.) архиепископии, Рязанская, Суздаль­ская, Тверская, Коломенская, Пермская, Сарская и Подон-ская епископий, а также митрополичьи десятины (т. е. терри­тории, которыми в церковном отношении митрополит управлял наподобие других владык). Никаких серьезных пе­ремен в границах территорий кафедр в XV — середине XVI в. не происходило. Лишь сарский владыка в середине XV в. вынужденно перебрался в Крутицы под Москвой, да новые приобретения России на Северщине в конце XV — начале XVI в. оказались в Суздальской епископий.

Поражают размеры территорий большинства кафедр: они просто несопоставимы с аналогичными показателями епи­скопий в восточных патриаршествах. Впрочем, не забудем о малой плотности населения в стране. Но вот приходы несом­ненно и довольно быстро росли сообразно успехам колони­зации. Уплотнялись приходы в городах — об этом можно за­ключить на основании растущего храмового строительства, особенно в Великом Новгороде, Москве, Пскове. Но не толь­ко. Еще в XIV в. большинство небольших центральнорусских городов обзавелось городскими соборами, что предполагает наличие и приходских церквей. Бурное развитие монастыр­ской жизни также способствовало росту числа храмов. Раз­раставшаяся сеть соборных и приходских церквей была и предпосылкой, и самым выразительным проявлением успе­хов в деле евангелизации. Церквей в XV — середине XVI в. насчитывалась, возможно, уже не одна тысяча.

Факт существенный и многослойный. С этого времени следует полагать воздействие иерархов на мысли, настрое­ния, социальное поведение прихожан достаточно эффектив­ным. Церковь естественным образом становилась значимой и автономной от светских властей силой во многих сферах жизнедеятельности. Чему способствовала и упрочившаяся материальная самостоятельность. Ведь что значил в этом плане рост числа приходов? Увеличение доходов епископа и институтов епископального управления. В пользу кафедры шла церковная дань со священников, диаконов, отчисления за обряды и таинства, ряд иных взиманий. Епископ и его представители судили церковных лиц в духовных делах, а в идеале — вообще по подавляющей части дел. Другое дело, что текущая документация XV—XVI вв. показывает, сколь далек был идеал от мирских реалий: в светских делах с уча­стием представителей духовенства преобладал, увы, княже­ский суд. Наконец, владыки вершили суд по делам о преступ­лениях против нравственности, по спорам о наследовании

над всеми мирянами. Как и в светском суде, все этапы про­цесса, составление и заверение документации сопровожда­лись уплатой пошлин и штрафов.

Включенность владык в земные заботы видна из самого устройства епископального управления. В середине XIV — середине XVI в. штаты этого управления пополнялись за счет светских феодалов — бояр, детей боярских и т. п., — нахо­дившихся в служебно-вассальных отношениях с той или дру­гой кафедрой. Именно они оказывались на постах владычных наместников, десятинников, заезщиков и т. п. Митрополичьи и епископские бояре составляли по преимуществу судебную курию при иерархе. Особая стать у Новгородской архиеписколии с конца XIV в.: в структуре ее органов, объеме фун­кций, характере деятельности ряда владык (в середине XV столетия) различимы признаки теократизма.

Другой источник материального обособления церкви — ее землевладение. Оно возникло еще в эпоху Киевской Руси, но со второй половины XIV в. темпы его роста стали ощути­мыми. Митрополичья кафедра, некоторые епископий превра­тились в очень крупных феодальных вотчинников. В замет­ных размерах земельной собственностью были обеспечены некоторые соборные храмы. В обычных же приходах дело обстояло иначе. Помимо выплат и натуральных поступлений от прихожан, причту полагался сравнительно небольшой на­дел, который обрабатывался силами семьи.

Со второй половины XIV в. быстро росла земельная собст­венность монастырей. Порой даже говорят о монастырской ре­волюции. Это слово вряд ли уместно. Но несомненно, что образ монастырской обители разительно изменился. На смену господ­ствовавшему ранее городскому или пригородному монастырю келлиотского, «особного» жития с немногочисленной группой монашествующих приходит «ушедшая от мира» обитель, которой основатель предписывает строгий устав общежитийного мона­стыря с довольно большим контингентом монахов и послушни­ков. Уход от мирян в чащобный ненаселенный лес вряд ли стоит понимать буквально: от ближайших поселений старцев отделяли порой совсем немногие версты и нечасто — десятки верст. Мо­настыри возникали в зонах начавшейся колонизации, когда они сами как бы намечали ее направления. В других случаях осно­ватели обители следовали за земледельцами.

Вряд ли уместно сейчас говорить о всех мотивах и след­ствиях этого очень важного явления русской жизни. В нем сплелись многие факты социальной, хозяйственной, полити­ческой, нравственной и культурной жизни. Тяжкая рука Ор­ды над Русью при хане Узбеке (вторая четверть XIV в.) под­талкивала к уходу из мира в стремлении путем личного

нравственного самосовершенствования и служения Богу обре­сти спасение. Уходили чаще из городов, так как в них в том или ином виде концентрировалось ордынское присутствие. Крова­вое соперничество русских князей порождало крайнюю непред­сказуемость социального бытия тогдашних привилегированных групп. И это способствовало уходу в «молебное служение» пред­ставителей благородных от рождения лиц.

Конечно, основание массы новых обителей в сельской ме­стности базировалось и сопровождалось развитием монасты­рей в городах. Последние подготовили нравственную и умст­венную почву. Всплеск монастырской жизни отчасти проявил пробуждение национального духа. Всем хорошо известные имена олицетворяют этот процесс — митрополит Алексий и Сергий Радонежский. Сергий, его ученики, ученики его уче­ников дали начало более чем трем десяткам обителей во мно­гих областях страны. Но были и иные лица, вставшие во главе этого движения в других регионах. Таковы, к примеру, суз­дальский владыка Дионисий и основатель знаменитого суз­дальского Спасо-Евфимиева монастыря — Евфимий, факти­ческие современники Сергия.

За полтора века жизни общежительные обители реализо­вали несколько вариантов внутреннего устройства, форм и способов связи с внешним миром. К началу XVI в. постепенно сформировались и выразили себя текстом две позиции. В од­ном случае речь идет о маленькой обители (ските) или узком их сообществе, где немногие и сильно продвинувшиеся на пу­ти спасения старцы учительствуют в отношении небольших групп учеников и нерегулярно появляющихся мирян. «Моле­ния за мир» — очень значимая часть их забот. Не менее важ­но их самосовершенствование и индивидуальное спасение. Они не отвергают любой земельной собственности у церкви, но прямо порицают владение вотчинами, населенными кре­стьянами. Обычно их называют нестяжателями.

Другой вариант — обустроенная, крепко стоящая в хо­зяйственном плане обитель. Она бросается в глаза издали своими кирпичными (реже деревянными) стенами с надврат-ными церквами. За оградой — комплекс культовых, жилых и хозяйственных здании. Рядом зачастую расположены пруд и сад, подмонастырское село, монастырская и крестьянская пашня. Как правило, это только центр владений. У одних та­ких обителей обнаруживаются немалые вотчины в двух-трех соседних уездах, у других владения раскиданы по десяткам уездов. В чем побудительные мотивы таких процессов? Преж­де всего, в таких монастырях намного ярче выявлена функция моления и заступничества, особенно за усопших. Обычай по­минальных вкладов в монастыри широко распространился с XIV в. При затрудненности денежного обращения гораздо ча­ще давали вклады землей и натуральными продуктами с ус-

ловием внести родителей и близких родственников в синоди­ки. Регулярные моления иеромонахов и просто монахов за персонально названных лиц должны были благотворно ска­заться на потусторонних судьбах умерших. Для представите­лей знати и вообще элиты становятся типичными захороне­ния в притворах монастырских церквей или рядом с ними. Подобные обители намного успешнее нестяжательских ски­тов выполняли функции общественного призрения и благо­творительности (монастыри обычно содержали больницы, бо­гадельни, гостиницы). Кроме того, такие монастыри объективно служили целям накопления общественного богатства, используемого властью в кризисные времена. Подо­бные, хозяйственно обустроенные, с четким уставом обители были приемлемым и надежным прибежищем для знатных лиц, принимавших постриг. По имени Иосифа Волоцкого это тече­ние в монашестве и церкви вообще именуют обычно иосиф-лянским.

Общежительные монастыри быстро стали рачительными хозяевами. Успехи определяли корпоративный их уклад, неот­чуждаемость недвижимости, запрет на изъятия светскими вла­стями вотчин согласно постановлениям Вселенских соборов, прагматизм и большие возможности в управлении имениями.