История России с древнейших времен до конца ХХ века (стр. 7 )

ют, что древнейшие оборонительные сооружения здесь поя­вились еще в VIII—VII вв. до н. э., т. е. были, очевидно, воз­двигнуты местным населением против двигавшихся с севера скифов. Особое внимание этому району уделяли иранские Сасаниды (III—VII вв.), при которых в V—VI вв. и были воздвигнуты те мощные крепость и стены, что в основе со­хранились до наших дней, получив уже тогда иранское на­звание Дербент (Закрытые ворота). В период арабо-хазарских войн Дербент обычно находился под арабской властью и халифы уделяли огромное внимание поддержанию и ремон­ту его укреплений. Сюда с VII—VIII вв. переселялись и ара­бы, даже в XII в. их потомки сохраняли свой язык. Естест­венно, сюда в первую очередь проникал и ислам. Однако проникновение ислама в горные районы шло очень медленно, и население горного Дагестана исповедовало либо местные языческие культы, связанные с поклонением силам природы, либо христианство. Последнее проникло в Дагестан из Кав­казской Албании и Грузии и еще в IX—Х вв. и даже позже занимало прочные позиции у аварцев, лезгин и других даге­станских аборигенов. Вместе с тем о глубоком проникнове­нии христианства в народную среду здесь, как и на остальном Северном Кавказе, вряд ли можно говорить. К примеру, круп­нейшим политическим объединением Дагестана в IX—XII вв. была так называемая страна владетеля золотого трона («са­хиб сарир аз-захаб»), чаще всего именуемая, не совсем верно, в литературе Сарир. Мнения о ее пределах расходятся. Боль­шинство исследователей считает, что это область аварцев, которые известны и под последним названием и как хундзы (в грузинских источниках). Однако можно предполагать, что под властью «владетеля золотого трона» находились и другие части горного Дагестана (области лакцев и, возможно, час­тично, даргинцев и даже лезгин). Сам титул «сахиб сарир аз-захаб» происходит от легенды, по которой некий сасанидский правитель пожаловал или подарил этот трон одному из владетелей Дагестана. В IX—Х вв. глава этого государ­ства и его окружение были христиане, а остальное насе­ление — язычники.

Кроме Сарира известны и другие политические объеди­нения (Гумык, Хайтак и т. д.). Заметим, что и в древности, и в средние века Дагестан, особенно южный, был органически связан с северо-восточной частью нынешнего Азербайджана (Ширвана). Последний населяли родственные лезгинам и аварцам племена, которые очень поздно (в XVI—XVII вв.) были тюркизированы. Эту органическую связь Дагестана с Ширваном отчетливо видел местный историк Бакиханов (XIX в.), написавший исторический труд, посвященный

именно прошлому Ширвана и южного Дагестана (одно из первоначальных его названий и было «История Дагестана»). Труд был написан Бакихановым на двух языках — персид­ском и русском. Хотя Бакиханов был потомком бакинских ханов, рассматривать его как историка только азербайджан­ского нет оснований.

До Х в. значительная часть северного Дагестана находи­лась под хазарской властью, против которой боролись мест­ные племена и арабы. Уже в середине Х в. здесь отмечается определенное влияние Руси (поход на Бердаа совместно с лезгинами и аланами). Позже, с возникновением русского владения на Тамани, контакты русов с народами Кавказа еще более усиливаются, очевидно, нося разное содержание. В 80-х годах отмечается присутствие русов в качестве союзников од­ной из борющихся групп в Дербенте, где, судя по остаткам местных летописей, русы были хорошо известны. А в 30-х го­дах XI в. русы совершают походы в Восточное Закавказье и даже овладевают крупнейшим там городом Байлаканом (опять-таки в союзе с определенными местными силами). Это, несомненно, было связано с деятельностью Мстислава Владимировича (см. ниже). В XII в. с усилением Грузии ук­репляется и ее престиж в Восточном Закавказье, куда грузин­ские цари совершают походы до Дербента. Однако о закреп­лении их там на сколько-нибудь продолжительное время известий нет. Тем не менее лозунг «Грузия от Никопсы до Дербента» (Никопса находилась приблизительно в районе нынешней границы Грузии и Российской Федерации) возник именно в XII—XIII вв. и позже был весьма популярен в определенных политических кругах Грузии (в частности, в период меньшевистского правительства 1918—1921гг.).

Глава 4 .

§ 1. Основные черты русской истории к началу XI в.

15 июля 1015 г. умер великий киевский князь Владимир I Святославич, четвертый в династии Рюриковичей, прожив немногим более 50 лет. Князь занемог уже давно. Болезнь с

каждым днем усиливалась, и становилось ясным, что бли­жайшее время может породить на Руси очередной династи­ческий кризис. Рядом с собой в своем загородном дворце селе Берестове великий князь держал постоянно одного из млад­ших сыновей, любимого Бориса, ростовского князя, родив­шегося, как и другой сын Глеб, от византийской принцессы Анны, т. е. в христианском браке. Именно поэтому он рас­сматривался некоторыми современниками как действительно легитимный наследник престола. Но у Владимира было к это­му времени в живых 11 сыновей. Его старший сын от полоц­кой княжны Рогнеды Ярослав не собирался отказываться от своих прав на киевский стол. Но был еще Святополк, по рождению старше Ярослава, пасынок Владимира, сын убито­го им брата Ярополка.

У каждого из братьев и при дворе, и в тех местах, где они «сидели» на княжениях, была своя партия, были свои дружины, готовые поддержать претендентов на киевский стол. Но пока был жив Владимир, династические противо­речия между его наследниками не проявлялись столь ост­ро, хотя уже имелись некоторые признаки надвигавшейся драмы. Так, Святополк, женатый на дочери польского ко­роля Болеслава I, организовал заговор против ненавидев­шего его отчима. Вдохновителем заговора стал епископ колобжегский Рейнберн, который прибыл в Киев вместе с польской принцессой. Вероятно, заговор возник в пору обострения польско-русских отношений и упорной борьбы между Польшей и Русью за так называемые Червенские города — Перемышль, Червен и др. Но заговорщики, в том числе и Святополк, были схвачены и посажены в темницу, где епископ и закончил свои дни. Святополк же был выпу­щен на свободу и отправлен на княжение в недалекий от Киева Туров, где находился под постоянным присмотром отца. Болезнь и смерть Владимира вновь всколыхнули все приглушенные было противоречия.

Вместе с Владимиром уходила в прошлое целая эпоха — едва ли не поворотная — в истории Древней Руси. И как всякая поворотная эпоха с уходом ее вдохновителя и конст­руктора она обещала вылиться в новые тяжелейшие испы­тания и для династии, и для страны. Прошлое еще цепко держало настоящее и будущее Руси.

Ко времени смерти Владимира Русь, пережив немалые потрясения, превратилась в одну из сильнейших держав Во­сточной Европы. Владимир наследовал вместе с киевским столом по меньшей мере уже вековую и славную историю объединенного государства восточных славян. Четко опреде­лились внешние границы этого государства. К началу XI в.

в состав Руси вошли практически все крупные восточносла­вянские союзы племен, а также населявшие Восточно-Евро­пейскую равнину на севере, северо-западе и северо-востоке угро-финские и балтские племена, на юге и юго-востоке — тюркские. Русь к этому времени была уже полиэтническим государством, в котором иные, неславянские народы были и данниками, и союзниками, и полноправными жителями ог­ромной страны. Сцепленные воедино государственной волей киевских князей, общими жизненными, хозяйственными, торговыми интересами, а также необходимостью оборонять­ся от внешних врагов, многочисленные бывшие восточносла­вянские и иноязычные племена и племенные конфедерации уже несколько десятилетий существовали в составе единого государства, деля с ним его историю, достижения, успехи и неудачи.

Но это единство было еще непрочным, относительным, как и единство других европейских раннесредневековых го­сударственных образований, скажем, сначала Франкского государства, с Х в. Священной Римской империи, позднее — Франции, Германии, Англии, а также Польши, Чехии. Дава­ли себя знать прежние племенные распри, стремление вновь присоединенных племенных конфедераций во главе со свои­ми крупными городскими центрами к былой самостоятельно­сти. Иноязычные народы еще не стали органической частью страны, нередки были их волнения, колебания, особенно в критические для Руси периоды. Давало себя знать и старин­ное соперничество Киева и Новгорода за политические вли­яния на Руси. В Х в. одно за другим следовали восстания и подчиненных Киеву земель, бывших ранее племенными кон­федерациями. Неоднократно брались за оружие древляне, приходилось подчинять силой «отлагавшихся» вятичей, ра­димичей. И, конечно, камнем преткновения для Киева оста­вался Новгород, Новгородская земля.

Сложилась парадоксальная ситуация: Новгород неодно­кратно в ходе становления объединенного государства дик­товал свою политическую волю Киеву, но последний по-прежнему оставался «матерью городов русских», как назвал Киев, согласно летописи, князь Олег, и посылал в северную столицу своих наместников. Действительно, в 80-е годы IX в. новгородский правитель Олег, собрав огромную армию из северо-западных восточнославянских, а также иноязычных земель, либо подчиненных Новгороду, либо союзных с ним, захватил весь восточный отрезок пути «из варяг в греки», под­чинил себе поднепровские города и овладел Киевом. Однако Новгород не стал первым; он остался после этого на позициях второго русского центра и принял владычество Киева.

После смерти Святослава в ожесточенной междоусобной борьбе Новгород и княживший там от имени киевского князя Владимир Святославич вновь одержали верх над Киевом. Владимир овладел великокняжеским столом, опираясь на те же силы, что и несколькими десятилетиями ранее Олег, — на варяжскую помощь и войско, составленное из жителей северо-западных земель. И снова, добыв престол своему ставленнику, Новгород остался на вторых ролях. На княже­ние в Новгород Владимир послал сначала своего старшего сына Вышеслава, а после его смерти — третьего по старшин­ству сына — Ярослава. Посадив на княжение в Турове Святополка, Владимир тем самым как бы подчеркнул безосно­вательность династических притязаний пасынка.

Не случайным было это привилегированное положение Новгорода, куда со второй половины Х в. посылался намест­ником старший из княжеских сыновей. Заметим, что опре­деленное время, по некоторым данным, там правил и юный Святослав. И не случайно в объединенном государстве Нов­город постоянно, уже в те ранние времена истории Руси был источником традиционного политического сепаратизма.

Стремясь связать воедино земли бывших племенных кня­жений и окончательно и бесповоротно подчинить их Киеву, Святослав первым из киевских правителей послал своих сы­новей в различные земли восточных славян, заменив ими местных племенных князей. Эту же политику проводил и Владимир, отправивший своих сыновей править не только в Новгород и Туров, но и в Ростов, Муром, к древлянам, во Владимир-Волынский и даже в далекую Тмутаракань, куда был посажен Мстислав. Но единство существовало лишь при жизни могучего отца, который легко мог свести с княжений любого из своих сыновей, что он, впрочем, иногда и делал. Но как обернется этот новый порядок при новых правите­лях — этого не мог предугадать никто.

К началу XI в. четко обозначились границы Руси: на се­вере земли Новгорода вплотную подходили к владениям ка­релов по берегам Финского залива и озера Нево (Ладожского озера); на северо-западе новгородские и полоцкие земли гра­ничили с владениями балтских племен по среднему течению Немана и Западной Двины. На западе русско-польская гра­ница, по наблюдениям , стабилизировалась по среднему течению Западного Буга, а далее по линии Дорогичин — Берестье — Червен — Перемышль. «Червенские города» отошли к Руси, а по ту сторону простирались Мазовия и Малая Польша с городами Люблиным и Сандомиром, далее граница шла по среднему течению Южного Буга, Дне­стра и Прута. Эта часть границы была скреплена «любами»

(договорами) с польским королем. На юге владения Руси упи­рались в оборонительную систему городов и крепостей, ос­нованных Владимиром в борьбе против печенегов. Эта часть границы была непостоянна, изменчива; здесь шла извечная борьба с кочевниками. На юго-востоке и востоке русские вла­дения доходили до верховьев Дона, Сейма и Суды, а далее от верховьев Дона упирались в рязанские леса. Южнее и здесь шла степь, откуда постоянно осуществлялись набеги кочевников на черниговские земли. На северо-востоке вла­дения Руси выходили в междуречье Оки, Клязьмы и Волги, где жили вятичи, и подходили к границам Волжской Булгарии. Здесь, в северо-восточном углу Руси, в суровых лесах вперемешку жили угро-финские племена, которые были свое­образной «исторической прокладкой» между Русью и Булгарией. К концу Х в., несмотря на постоянную опасность с юга со стороны кочевников, Русь сумела отвоевать себе форпо­сты на Таманском полуострове, где появилось русское Тмутараканское княжество, и в устье Днепра, в районе Олешья, где зимовал перед роковым возвращением в .

К началу XI в. Русь, стабилизировав свои границы с со­седями и обозначившись как единое, с централизованным управлением, восточнославянское государство, определило и свои долговременные интересы, которые просматривались сквозь первые нападения русских дружин на берега Пропонтиды (земли, расположенные у входа в Босфор) и южное побережье Малой Азии; их прорывы через хазарские посты на Волгу, на Северный Кавказ и в Закавказье, сквозь гран­диозные походы Святослава на Восток и Балканы с попыткой закрепиться на Дунае, а также сквозь тяжелые и длительные войны Руси с Польшей за «Червенские города» и постоянное противоборство с карелами, чудью, балтскими племенами.

Из глубокой древности обозначилось стремление Руси к овладению восточной частью пути «из варяг в греки», стра­тегически важными землями в устье Днепра и всем юго-за­падным побережьем Черного моря, которое было ключом, открывающим торговые пути в сердце Европы по Дунаю и через земли Болгарии в Византию и на Балканы. Активную политику в этом направлении проводили Олег, Игорь, Ольга, Святослав, Владимир. Но если Днепровское устье было за­воевано и русские владения порой простирались до подсту­пов к Дунаю, то само Подунавье оставалось за семью печа­тями. В XI век Русь вступила, так и не решив этой своей внешнеполитической и военно-стратегической задачи.

Не удалось Руси поставить под свой контроль и торговый путь, идущий из Прибалтики через новгородские земли и

далее в северо-восточные русские земли на Волгу и Каспий. Ключи от этого пути держали Волжские Булгары.

Кочевники контролировали торговый путь, осью которого были Дон, Азовское море, Волга и берега Каспия, — так называемый Восточный путь, по которому открывались до­роги на Восток — в Хорезм, Бухару, к «железным воро­там» — Дербенту, в Закаспий, в Хорасан. Хотя Хазария и государство Булгар и были значительно ослаблены Святос­лавом, но постоянная опасность со стороны кочевников не дала возможность Руси закрепиться на восточных путях.

Со времени Владимира во внешней политике Руси четко обозначилось и новое направление — западное: борьба за русско-польское пограничье, позволявшее контролировать западные торговые пути, ведущие в Польшу, Чехию, Герма­нию, и сохранять владычество над славянскими землями в междуречье Западного Буга, Прута, Днестра и Южного Буга. К началу XI в. Русь овладела этими землями, но Польша готова была продолжать противоборство.

Поэтому на всех этих внешнеполитических направлени­ях, за исключением северо-западного, где Руси противосто­яли отдельные балтские и угро-финские племенные союзы, для великих киевских князей вся борьба была еще впереди.

Х век явился для Руси поворотным и в смысле развития социально-экономических отношений.

В рамках единого государства, чье мужание происходило в конце IX — начале Х в. прежде всего под воздействием борьбы с сильными и опасными соседями, такими, как хаза­ры, проходящие в Европу венгры, позднее — печенеги, со­циальные процессы развивались быстрее. Этому способство­вало и то, что, несмотря на постоянное противоборство с Хазарией и со степью в IX—Х вв., Русь не знала столь мас­штабных и опустошительных нападений со стороны степня­ков, как в прежние века. Древнерусская государственность стойко вырастала на основе развивающихся новых социаль­ных явлений, под воздействием мощного, но не губительного для Руси внешнеполитического фактора. И в рамках этой крепнущей государственности проходили свою историче­скую эволюцию разложение родо-племенных отношений и по­явление первых знаков раннего феодализма. К началу XI в. этот процесс на Руси стал уже необратимым. Именно в это время общинные земли по существу становятся принадлеж­ностью коллективного собственника — государства, которое начинает их отчуждать по своему усмотрению вместе с кре­стьянами. Процесс разложения общины и появления частной собственности, аллода, ведет к дальнейшему социальному

расслоению общины; создаются предпосылки складывания феодальных вотчин.

От Х в. доходят первые сведения о формировании земель­ных владений великих князей — княжеского домена. Анало­гичные процессы происходят в отдельных землях Руси, где на верху социальной лестницы оказывается бывшая племен­ная знать, начинающая прибирать населенные земли к своим рукам. Появляются данные и о том, что княжеские дружин­ники также становятся владельцами земель. Зарождается и вассалитет, который, однако, в это время был связан не с земельными пожалованиями, а с предоставлением права полу­чения дани с пожалованных великим князем земель. В Х в. к сонму верхов Руси, стремящихся к овладению населенными землями, присоединяется и церковь, которая пока распола­гает лишь правом на государственную десятину — десятую часть сбора от даней, в том числе сельских миров, а также судебных и торговых пошлин.

Однако на рубеже Х—XI вв. отдельные земельные при­обретения великих князей, местных княжат, бояр и дружин­ников тонули в море свободного общинного землевладения; свободный, платящий дань лишь государству смерд был глав­ной фигурой сельского мира Руси. Но факт есть факт: тер­ритории, на которых жили свободные смерды, были уже «окняженными», т. е. принадлежащими великому князю как верховному руководителю государства. Сколь скоро свобод­ные общинники могли оказаться в поземельной зависимости от верхушки общества, как в быстро развивающихся запад­ных странах, на этот вопрос могло ответить лишь время, в частности наступающий XI век.

Разложение общины, появление в ее рамках отчуждае­мой частной собственности на землю открывало путь даль­нейшему социальному расслоению общины, появлению на одном полюсе лиц, имеющих условия для привлечения в сво­ем хозяйстве на добровольной или принудительной основе чужого труда, а на другом — людей, уже лишенных средств производства и попадающих в зависимость от земельных соб­ственников.

В Х в. молодая русская государственность решала в ос­новном вопросы объединения страны, централизации власти, изживания племенного сепаратизма и архаичных форм отно­шений с подданными, вроде «полюдья». Что касается регу­лирования вновь складывающихся социальных отношений, то это оставалось уже на долю XI века, хотя определенные шаги в этом отношении уже сделали Ольга и Владимир.

Следует заметить, что в этом смысле Русь заметно отста­вала от передовых стран Западной Европы, но шла вровень

(или даже опережая) со странами Восточной Европы, Скан­динавии и Балканского полуострова. Скажем, Англия дан­ную стадию раннефеодальных отношений и связанную с этим организацию господствующего класса прошла в VII—V111 вв. Однако темпы формирования феодальной земельной собст­венности были более быстрыми, а характер поземельных от­ношений, сложившийся в среде господствующего класса, — более определенный, четкий; поместная система сразу же заняла здесь ведущее место в системе поземельно-служеб­ных отношений. Русские же «кормления» растянулись на долгий срок и лишь в XI в. стали уступать место вассалитету, основанному на земельном пожаловании.

Еще более резкие различия могут быть отмечены при сравнении развития феодальной земельной собственности на Руси и в раннесредневековой Франции. Здесь уже в VI—VII вв. короли, служилая франкская знать, вобравшая в свой состав и родовую и дружинную знать, становятся собствен­никами земель, скота, колонов, рабов. Расширяются судеб­ные и административные права земельных собственников. Зарождается патронат служилой знати над обедневшими об­щинниками. Развивается практика отчуждения земельных владений оскудевших семей. Социальное могущество и зе­мельные богатства магнатов увеличиваются. С середины VII в. здесь уже складывается феодальная вотчина с разделени­ем земли на господскую (домен) и крестьянскую (на правах держания).

Русь напоминала раннюю Францию по длительному су­ществованию мощной крестьянской общины. Однако на Руси свободное крестьянство, хотя и являлось частью общерус­ского войска в масштабных походах, не стало постоянной основой армии, как у франков, поскольку эти походы были лишь эпизодическими. Между тем как франкское общество, так и германское взросли на перманентных завоеваниях. Именно завоевания и стали в известной мере, наряду с вли­янием феодализирующейся античной социально-экономиче­ской структуры, материального производства и духовной культуры, доставшейся франкам, лангобардам от античного мира, мощным катализатором и ускорителем общественного прогресса западных «варварских» государств. Бурный мир Запада, полный социальных и политических катаклизмов, не мог не торопить события. Русь в этом смысле не имела экс­пансионистских стимулов таких масштабов. Потому и рост служилой знати шел здесь более медленными темпами, по­тому и поместье не было поставлено в повестку дня и кре­стьянство надолго оставалось в состоянии относительной свободы и не было охвачено так быстро феодальным поме-

стьем, а потом вотчиной, как на Западе. Да и само формиро­вание земельного фонда феодалов на Руси шло в основном за счет экспроприации социальной верхушкой земель разла­гающейся сельской общины, а также за счет расхищения ее князьями, дружиной, церковью.

Переломным стал рубеж Х—XI вв. и в отношении рели­гиозном, в смысле духовного обновления восточнославянско­го мира.

Принятое Русью на исходе Х в. христианство к началу XI в. затронуло лишь верхний слой древнерусского обще­ства. Вековая борьба язычества против христианства закон­чилась формальной победой последнего. Но это вовсе не оз­начало, что с язычеством было покончено. Напротив, уже введение новой религии в Новгороде показало глубокую при­верженность народа старой вере. И хотя на Руси утвержда­лись новые епископства, множился церковный клир, возво­дились храмы и в селах, и в городах, большинство населения молилось еще старым языческим богам. Языческие пласты были тем глубже, чем дальше отстояла та или иная земля от центров миссионерской деятельности — Киева, Новгорода, Переяславля, Чернигова.

Главная же трудность для поборников новой религии за­ключалась в том, что Русь пока еще усваивала лишь внешние формы христианства; овладение его философской сущно­стью, гуманистическим началом лишь начиналось. Поэтому древнеславянское язычество с его давно и тщательно разра­ботанной системой взглядов, с его изощренной сказочной фантазией, отвечающей как природному окружению, так и натуре восточного славянства, еще гордо несло свою голову и не собиралось так быстро сдаваться. По мере утверждения новой религии и упорного сопротивления религии старой на Руси стал формироваться своеобразный духовный фено­мен — двоеверие, которое обещало не только вылиться в синтез двух религий, способствовать не только их взаимному духовному обогащению на чисто бытовом уровне, но и ост­рому соперничеству и ожесточенной борьбе на уровне госу­дарственном, политическом. В XI век Русь вступала полная драматических религиозных и духовных коллизий, которые шли рука об руку с обостряющимися социальными процессами.

Десятый век оставил веку одиннадцатому неравномер­ность регионального развития страны в области социально-экономической, политической, культурной.

Подобное состояние страны, особенно на начальных эта­пах истории, было свойственно и другим государствам Евро­пы и Передней Азии, скажем, Франции или Германским зем­лям, но на Руси эта неравномерность углублялась в

значительной мере благодаря огромным пространствам стра­ны. Здесь соседствовали как бы государства в государстве. По сравнению со Средним Поднепровьем значительно отста­вали в своем цивилизационном развитии северо-восточные земли Руси в междуречье Оки — Волги — Клязьмы, а также северные районы с центром в Белоозере, восточные окраины. И это были не узкие полоски пограничных с соседями земель, а огромные регионы, чье население постоянно увеличивалось и за счет естественного прироста, и благодаря постоянным миграционным потокам, особенно бурным во время враже­ских степных нашествий. Тогда население массами снима­лось с юга и уходило под прикрытие могучих северных лесов. Конечно, оно приносило с собой привычки, традиции, сно­ровку тех мест, где христианство, весь уклад жизни были на более высоком уровне, но сразу изменить общую цивилизационную ситуацию в обширных и глухих углах земли они не могли. Такие различия в уровне развития отдельных регио­нов Руси оказывали в Х в. большое влияние на судьбы стра­ны, но еще большее значение они должны были иметь в пе­риод постоянно развивающихся социально-экономических, политических, религиозных процессов уже в рамках XI сто­летия. Усложняющаяся с каждым десятилетием внутренняя политика Руси, ориентированность этой политики на пе­редовые в экономическом отношении регионы Среднего Поднепровья и новгородской округи должны были неминуе­мо упереться в стену косности, традиционализма во всех сферах жизни в иных регионах страны.

Наконец, Х век вывел Русь на путь международного при­знания. Особенно успешными в этом смысле были годы прав­ления Ольги, Святослава и Владимира. Но это было лишь признание Византии, восточноевропейского мира. В орбиту отношений с Русью давно и прочно были втянуты Польша, Венгрия, Болгария, скандинавские королевства, Хазария, Волжская Булгария, т. е. страны, имевшие с Русью общую границу. Однако «большая» Европа и прежде всего быстро развивающиеся Франция, Германская империя, государства Аппенинского полуострова были еще вне сферы прочных международных связей Руси, и киевские правители по мере усиления Руси, возрастания ее роли в восточноевропейском и ближневосточном мире должны были расширять и далее свои внешнеполитические контакты, стремиться к возвыше­нию европейского престижа и к участию в делах всего евро­пейского региона. В этом плане на первое место постепенно выходили отношения с Германской империей, которая в ту пору являлась средоточием основных нитей европейской по­литики.

Но сумеречным представлялось будущее Руси в день смерти князя Владимира Святославича. Государство стояло на пороге новой большой междоусобицы, которая станови­лась традиционной не только для Руси, но и для других стран Европы и Передней Азии, где государственные раннесредневековые институты были еще не прочны и где многочисленные факторы еще отрицательно влияли на со­стояние государственной стабильности.

§ 2. Вторая междоусобица на Руси.

Борис и Глеб — князья-мученики

Как уже говорилось ранее, в пору болезни Владимира выявились определенные династические противоречия, за которыми стояла большая политика, религиозные, княже­ские, боярские и дружинные кланы. .

Трудно сказать точно, когда это случилось, до болезни или уже в то время, как великий князь занемог; «Повесть временных лет» лаконично сообщает, что «хотящю Володи-миру ити на Ярослава, Ярославъ же, послав за море, приводе варягы, бояся отца своего...». Но Владимир разболелся, «в се же время бяше у него Борисъ» сообщает далее летопись. в своей «Истории Российской», опираясь на неизвестные летописные известия, расшифровывает послед­нее глухое упоминание Нестора таким образом: «Борис на­реченный отцем на великое княжение», что в принципе не противоречит данным «Повести временных лет», сообщив­шей, что в это время Владимир приблизил к себе Бориса, посланного ранее княжить в Ростов. И еще одно событие происходит в эти дни: начинается очередной набег печене­гов, и Владимир направляет против кочевников именно Бо­риса, предоставив ему свою дружину и «воев», т. е. народное ополчение. Затем летописец сообщает, что в момент смерти Владимира его старший приемный сын Святополк оказался в Киеве.

Таким образом, становится очевидным, что в последние недели жизни Владимира, возможно, уже во время его тя­желой болезни на Руси стал нарастать очередной политиче­ский кризис. Связан он был прежде всего с тем, что Влади­мир попытался передать престол, вопреки установившейся традиции, одному из своих младших и любимых сыновей, рожденному в христианском браке — Борису, с чем не смог­ли смириться ни Святополк, ни Ярослав. Кроме того, оба

имели все основания ненавидеть Владимира. Святополк не мог не знать, что его истинный отец, боголюбивый и мягкий Ярополк погиб от рук отчима. Ярослав же, как и другие сы­новья от полоцкой княжны Рогнеды, не мог не знать о кро­вавой расправе Владимира со всем семейством полоцкого князя во время захвата в 980 г. Полоцка, о насильственном принуждении их матери к замужеству, а также о последую­щей ее опале и изгнании после появления византийской принцессы в великокняжеском дворце. Сохранилась легенда о попытке одного из сыновей Рогнеды еще в малолетнем воз­расте вступиться за мать.

К 1015г. оба старших сына Рогнеды — Вышеслав и Изяслав умерли и теперь старшим среди всех великокняжеских сыновей оставался Ярослав, 'княживший ранее в Ростове, а затем переведенный в Новгород.

Но вряд ли можно думать, что лишь личные мотивы по­будили Ярослава выступить против отца. Дело было, видимо, и в том, что за Ярославом виделась новгородская верхушка, стоявшая на традиционно сепаратистских по отношению к Киеву позициях. Не случайно в источниках сохранилось сви­детельство о том, что Ярослав отказался платить Киеву по­ложенную ежегодную дань в 2000 гривен, а еще тысячу собирать с новгородцев для раздачи княжеским людям. По существу, Новгород отказывался нести свои прежние финан­совые обязательства перед Киевом. Практически Ярослав по­вторял судьбу отца, поддержанного новгородцами и варягами против Киева. Его личные династические амбиции совпали со стремлением Новгорода вновь подтвердить свое особое положение в составе русских земель и, опираясь на варяж­скую помощь, еще раз сокрушить Киев. Теперь у Ярослава, который при жизни своих старших братьев не имел никаких шансов на престол, появилась реальная возможность воца­риться в Киеве. В этом смысле он также повторял судьбу Владимира, бывшего младшим и «неперспективным» сыном Святослава Игоревича.

Итак, в момент смерти великого киевского князя его офи­циальный наследник был в походе против печенегов, стар­ший из его сыновей Святополк, опирающийся на своих бояр и часть киевлян, ждал в Киеве развития событий, а действи­тельно старший из его собственных сыновей Ярослав уже собрал в Новгороде рать, чтобы выступить против занемог­шего отца.

К этому дню Святополку было 35 лет, Ярославу, родив­шемуся где-то в середине 80-х годов Х в., было около 27 лет. Возраст Бориса установить трудно, но, по всем данным, он был намного моложе своих братьев, так как христианский

брак Владимира состоялся лишь в 988 г. Великая княгиня Анна умерла в 1011 г. Если принять версию о том, что Борис и Глеб родились от византийской принцессы, что косвенно может подтверждаться и стремлением Владимира сделать своим наследником именно Бориса, то можно признать, что в 1015 г. он был в возрасте 20-ти с небольшим лет. К тому же в ряде источников о нем и о Глебе говорится как об очень молодых людях.

Если Борис был, как бы мы сегодня сказали, «вполне благополучным ребенком», то Святополк и Ярослав несли в своей душе колоссальные личные комплексы.

Святополк был не только приемным сыном Владимира, т. е. человеком, не обладавшим даже формальными правами на престол. Его мать, многострадальная красавица «грекиня», была наложницей Святослава, а потом досталась как военный трофей его старшему сыну Ярополку. Судя по тому, что она была единственной женой Ярополка в то языческое время, можно предположить, что она была любима Ярополком и имела на него большое духовное влияние. Недаром в ряде источников говорится о том, что Ярополк не противился христианам, а некоторые историки предполагают, что и сам Ярополк под влиянием жены стал скрытым христианином, что и обрекло его среди киевской языческой стихии на по­ражение в борьбе с ярым язычником Владимиром. Затем «грекиня» досталась женолюбивому Владимиру. Можно лишь предположить, какие страсти кипели в детской и юно­шеской душе Святополка, как он относился к своим сводным братьям, к отцу. Не случайно он оказался в темнице вместе со своей женой-полькой. Теперь наступал его час и нетрудно было предугадать, что в начавшуюся борьбу он должен был вложить всю свою энергию, весь пыл души, все свои явные и мнимые обиды.

Под стать ему был и Ярослав, обладавший железным ха­рактером отца и бешеной неукротимостью Рогнеды, потеряв­шей из-за Владимира и свою полоцкую родню, и честь. Не случайно дальнейшая ветвь полоцких князей — Изяслав Владимирович, Брячислав Изяславич, Всеслав Брячиславич — на целых сто лет стала противником Киева. «Рогволдовы внуки» (убитого Владимиром отца Рогнеды Рогволда) в течение долгого времени отливали Киеву свои родовые оби­ды, которые, конечно, были подкреплены и сепаратистскими тенденциями самой Полоцкой земли, державшейся, как и Новгород, несколько обособленно в составе Руси.

Святополк, бывший в час смерти Владимира либо в Ки­еве, либо в Вышгороде, оставался ближе всех к Берестову. Однако близкие к Владимиру люди, видимо, сторонники Бо-

риса, поначалу решили скрыть смерть великого князя, выиг­рать время и послать гонцов к Борису. Гонцы еще были в пути, а Святополк уже овладел инициативой. Он приказал везти тело Владимира в Киев и по существу взял бразды правления в свои руки. Ярослав, как известно, обретался на севере, а Борис скакал по степи во главе княжеской дружины в поисках печенегов. Все данные говорят за то, что Святополк умело распорядился выгодами своего положения. Тело великого князя было доставлено по древнему обычаю на са­нях в столицу. Его смерть привела народ в горесть и заме­шательство. Тут же Святополк начал раздавать горожанам «имение», т. е. по существу подкупать их, привлекая на свою сторону. Но уже гонцы дочери Владимира и сестры Ярослава Предславы гнали коней в Новгород. Предслава, бывшая скрытой союзницей Ярослава, именно ему спешила сообщить весть о смерти отца и о захвате Святополком в Киеве власти.

Гонцы из Киева нашли в степи, на реке Альте дружину Бориса, который, не обнаружив печенегов, готовился вер­нуться обратно в Киев. Близкие к Борису люди уговаривали молодого князя повести дружину на Киев и взять власть, завещанную ему отцом. Однако Борис отказался сделать это, то ли руководствуясь нравственными мотивами и не желая нарушать порядок престолонаследия, установленный ранее (именно на этом настаивают древние источники, подчерки­вая безупречный, истинно христианский облик Бориса), то ли опасаясь штурмовать Киев, где Святополк уже успел со­брать достаточно сил и сплотить своих сторонников.

Говоря о характере Бориса, следует заметить, что он не был таким непротивленцем, каким его рисуют позднейшие источники, созданные уже после канонизации Бориса и Гле­ба русской православной церковью. Отец поручил ему ко­мандование войском, доверял свою дружину, и уже сам этот факт говорит о многом, во всяком случае может представить нам Бориса, который к тому же долгое время сидел на кня­жении в Ростове, как решительного и опытного князя.