История России с древнейших времен до конца ХХ века (стр. 31 )

Подавляющее большинство жилищ той поры — полузем­ляночные и наземные (срубные, стоявшие на земле) избы. Полы в них — земляные или деревянные. Часто имелись под­клети — нижние помещения для скота, вещей. В таком слу­чае саму избу, стоявшую над подклетью, наверху (на горе), именовали горницей; горницу с «красными» окнами, которые пропускали много света, — светлицей. Наконец, у наиболее зажиточных людей, у знати имелся третий ярус—терем.

Естественно, размеры избы, резьба на ней и проч. зависели qt положения хозяина — бедняка или богатея.

Некоторые люди, из особо знатных, имели дома из не­скольких срубов, с переходами, лестницами, крылечками, резными украшениями. Такие постройки, прежде всего у князей и бояр, напоминали дворцы большего или меньшего размера.

Разной была и обстановка в доме. У тех, кто победней, — деревянные столы, скамьи, лавки вдоль стен. У богатых — те же предметы, еще табуретки, покрытые красивой резь­бой, живописью; на них — подушки, валики; к ногам стави­ли маленькие скамеечки. Освещали избы лучинами, которые вставлялись в печную расщелину или металлический светец. У зажиточных завелись сальные свечи с подсвечниками, де­ревянными или металлическими, которые стояли на столах. Иногда встречались серебряные «шандалы», те же подсвеч­ники, или светильники с растительным маслом.

Князья, бояре, купцы ходили в длинных, до пят, одеждах с вышивками и драгоценными каменьями; бедняки — в про­стых рубашках с поясом, коротких одеждах— из домотка­ного сукна, беленого холста. Зимой простонародье носило медвежьи шубы («нетуть беды ходити хотя и в медведине», по словам Нифонта, новгородского епископа); его обувь — лапти из лыка. У богатых — шубы из дорогих мехов, кожухи, опашни, однорядки для мужчин; те же шубы и опашни, а также кортели, летники, телогреи — для женщин; все это — из иноземных атласа, бархата, камки, сукна; украшались они соболями, каменьями, жемчугом. К богатым одеждам питали склонность и монахи. В одном духовном завещании (1479) говорилось об их «неправедном житии», запрещалось «ни немецкого платиа носити, ни с пухом шуб носити».

Митрополит Даниил (первая половина XVI в.) укоряет молодых вельмож, которые коротко стригут волосы, бреют или выщипывают усы и бороду, красят щеки и губы, как женщины, и тем нарушают обычаи русской старины. То же — с одеждой и обувью, чересчур, на его взгляд, роскошными и к тому же неудобными (от красных сапог, очень тесных, этим щеголям приходится «великую нужду терпети»). Под одежду они подкладывают деревяшки, чтобы казаться выше ростом. А женщины сверх меры белят и красят лицо, «чернят глаза»; брови выщипывают или наклеивают другие, «выспрь (вверх. — Авт.) возводяще»; голове под убрусом придают (расположив соответствующим образом волосы) круглую форму.

Посуда бедняков — из дерева (бочка, кадь, ведро, коры­то, ночва — лоток, чум — ковш, кош — корзина, чашка,

ложка), глины (горшок, черпачок, корчага — большой со­суд); кое-что, но немногое — из железа и меди (котлы для варки еды, кипячения воды). У богатых — те же предметы, но больше — металлических, вплоть до (у князей, бояр) зо­лотых и серебряных; к тому же разнообразнее (кроме назван­ных, — кубки, братины, чарки, солонки, достаканы, уксусни­цы, перечницы, горчичницы; для винного пития — турьи рога в серебре).

Простой люд ел преимущественно ржаной хлеб, богатые — из пшеницы. Вкушали просо (пшено), горох, овес (из них делали каши, кисели); из овощей — капусту, репу, морковь, огурцы, редьку, свеклу, лук, чеснок и др. Мясо больше было на столах богачей; у бедняков — рыба. Употреблялись мо­лочные продукты, растительное и животное масло. Соль бы­ла дорогой.

Дома изготовляли напитки — хлебный квас, пиво, мед. Как сладкое, «на заедки» употребляли яблоки, груши, вишни, сливы, смородину, лесные орехи.

Богачи, вельможи питались более разнообразно и обиль­но. К тому, что названо выше, можно добавить дичь, редкую в рационе бедняков; это — журавли, гуси, перепела, лебеди. В числе посуды великих князей московских упоминаются «лебединые», «гусиные» блюда. Тот же митрополит Даниил пишет о «многоразличных трапезах», «сладких снядях» у бо­гатых людей, «хитрости» (мастерстве) их поваров. На пирах, помимо своих напитков, богачи смаковали вина «заморские».

Мирские пирушки, складчины устраивали, по случаю церковных праздников, поминок, крестьяне в деревнях, ре­месленники в городах. На них, как и на пирах у богачей, участников застолий развлекали музыканты, певцы и плясу­ны. Подобные «бесовские» игрища вызывали возмущение церковников, обличавших «веселие многое» со «смехотвор-цами», «празднословцами» и «сквернословцами». Знатный человек, по Даниилу, «сбирает» «позорище (зрелище. — Авт.), играниа, плясаниа». Даже в кругу семьи его волей появляются «скомрахи, плясцы, сквернословии»; тем самым хозяин «погубляа себе и дети, и жену, и вся сущая в дому, паче потопа оного».

Другие пастыри говорят и пишут о простонародье, кото­рое любит глядеть на подобные «позорный игры» не в домах, а «на улице». Особое ожесточение вызывало у них то, что во время церковных праздников «простцы» ведут себя, как язычники в древние времена. Памфил, игумен псковского Елеазарова монастыря, в послании к псковским властям во главе с наместником (1501) призывает их положить конец святотатству: «Егда бо приходит великий праздник, день

Рождества Предтечева, и тогда во святую ту нощь мало не весь град взмятется и взбесится... Стучат бубны и глас сопелий и гудут струны; женам же и девам плескание (ладонями.

— Авт.) и плясание»; поют «всескверные песни».

Осуждают они и «ристание конское», охоту («ловы») знатного вельможи. «Кый же ли — обращается к нему мит­рополит Даниил, — прибыток ти есть над птицами дни изну-ряти? Каа же ти нужа есть псов множество имети?» Все эти «утешения суетные» лишь отвлекают людей от дела, в том числе богоугодного — церковных обрядов, молитвенного бдения. Но народ, простой и богатый, продолжал ходить на такого рода развлечения. Известно, например, что царь Иван Грозный любил скоморохов — «веселых людей», собирал их, вместе с медведями, в столицу; сам участвовал в «игрищах» — плясках на пирах, одевал вместе с другими «машкеру».

В XVI в. быт в основном сохранял прежние черты. По­являлись и новые — пряности в богатых домах (корица, гвоз­дика и др.), лимоны, изюм, миндаль; колбаса, которую ели с гречневой кашей. Распространилась мода на тюбетейки (тафьи), осужденная Стоглавым собором Больше строили каменные жилые дома, хотя основная их масса оставалась деревянной. Увлекались русичи игрой в шашки и шахматы.

Глава 18 . Смута начала XVII в. и исторические судьбы России

То, что происходило в стране в первые два десятилетия XVII в., навсегда врезалось в ее историческую память. То была череда невиданного и немыслимого ранее. Никогда раньше политическая борьба за власть в государстве не ста­новилась обыденным делом рядовых дворян и тем более со­циальных низов. Никогда раньше ожесточение схваток за первенствующие позиции в обществе не доходило до систе­матического преследования, а временами — истребления верхов низами. Никогда раньше на царский трон не посягали беглый расстрига из заурядной дворянской фамилии, быв-

ший холоп, бедный школьный учитель из Восточной Бело­руссии. Никогда раньше наследственная самодержавная мо­нархия не превращалась в монархию выборную, и никогда раньше в стране не существовало параллельно несколько центров во главе с мнимыми или реальными монархами, пре­тендовавшими на общегосударственную власть. Никогда раньше не была столь реальной угроза утраты Россией госу­дарственной самостоятельности, расчленения ее территории между соседними и вовсе не ближними странами.

Классическое время совершенно невероятных прежде си­туаций: в одном сражении, в одной схватке смертельными врагами оказывались соседи и родные братья, отцы и дети. Логика непримиримого соперничества разводила по разным вооруженным лагерям лиц, чья корпоративная и родовая со­лидарность не вызывала ранее и тени сомнения. Рушились принципы верной службы под присягой. После завтрака в Москве разворотливый деятель мог оказаться к ужину в Ту­шине, поцеловав крест царю «Дмитрию Ивановичу» (Лже­дмитрию II), а в ближайшие дни повторить сей маршрут в обратном направлении с принесением новой присяги царю Василию Ивановичу (Шуйскому). И так не один раз. Бывало, что представители одной фамилии служили одновременно двум, а то и трем государям, взаимно подстраховывая «по­литические риски>, свои и родичей. Знатные люди из мос­ковской элиты в царствование Василия Шуйского отправля­ли из осажденной Москвы теплые послания Яну-Петру Сапеге. Все бы ничего: один аристократ пишет другому. Если только не забыть, что в момент переписки Сапега стоял во главе самых боеспособных сил Тушинского лагеря и был за­нят «богоугодным» делом — осадой Троице-Сергиева мона­стыря. Поистине все смешалось, все смутилось тогда во двор­цах и домах российских. Столь всеохватный раскол в обществе имел корни во всех сферах жизни страны. Как виделись они современникам и как видятся они исследова­телям сейчас, спустя четыре столетия?

§ 1. Россия на рубеже двух столетии: кризис общества и государства

Участники событий начала XVII в. объясняли все беды и напасти Смутного времени Божьим наказанием. Два греха вменялись особенно. Первый—убийство 15 мая 1591 г. в Угличе по приказу Бориса Годунова «царственной отрасли» — царевича Дмитрия. Второй — «избрание» самого Бориса Годунова на царство Земским собором в феврале 1598 г.

после смерти 7 января того же года последнего представите­ля московской династии, царя Федора Ивановича. Обирание Бориса было вдвойне греховным: на престоле оказывался не просто «погубитель царского корени», но «самовластный восхититель» трона. Ведь согласно тогдашних представлений ца­ря выбирали не представители сословий, а Бог: участники Земского собора своей позицией как бы фиксировали прояв­ление Божьей воли. Но она никак не могла предпочесть Бо­риса, а потому и не было процедурно правильного избрания.

Нет нужды, что такое объяснение вступало в явное про­тиворечие с фактами конца XVI в., а еще больше с реальным течением дел в Смуту. Подобные истолкования были хороши своей универсальностью. Они «удобно» объясняли почти лю­бой поворот в ходе событий начала XVII в. Притом прекрасно увязывались с моральным осуждением «вражьего разделе­ния» страны в годы опричнины. Вызванный ею кризис в пра­вящей элите, спровоцированное ею прекращение династии, социальные взрывы низов, покусившихся на верховную власть, «конечное» разорение российского царствия — та­кой представлялась цепь причин и следствий эпохи Смуты авторам и публицистам первой половины XVII в. Понятно, до обирания нового царя, Михаила Романова, на котором и остановился, по их мнению. Божий выбор. Концепция ока­залась живучей. Строго говоря, даже в классическом сочи­нении о Смутном времени, опубликованном в начале XX столетия, сохранена эта схема. Естественно, в научной интерпретации и с подробной аргументацией.

Советская историография по преимуществу исходила из политизированного и марксистского понимания Смуты как крестьянской войны в органической или чисто событийной связи с интервенцией Речи Посполитой и Швеции. Сейчас речь о другом — о причинах и поводах. Тут многое зависело от того, как понимали исследователи суть крестьянской вой­ны. Те, кто видел в ней (по аналогии с Германией в 1525 г.) неудавшуюся попытку раннебуржуазной революции, искал генезиса капитализма в стране и, как правило, находил. Правда, эти работы не получили широкого признания у спе­циалистов. Они скорее свидетельствовали о большом жела­нии разглядеть в фактах товарно-денежных отношений (вполне свойственных зрелому феодальному обществу) бо­лее высокую стадию исторического процесса. Но было и ра­циональное зерно: формулировалась проблема альтернатив­ности исторического развития.

Другие ученые расценивали крестьянскую войну или вос­стание как спонтанный ответ низов на усиление крепостни­чества. Его законодательное оформление, его ужесточение

главная причина потрясений начала XVII в. Но вот истоки закрепощения понимались различно. Кто-то делал упор на становление барщинно-феодальных хозяйств на исходе XVI в. Другие видели в государстве главного виновника роста эксплуатации непосредственных производителей. Третьи объясняли резкое возрастание внеэкономического принуж­дения ограниченными возможностями крестьянских хо­зяйств в силу природно-климатических условий России. Уп­рочение крепостнического режима признавалось главным, но не единственным фактором выступлений черного люда. Речь шла также об иных политических, социальных, межрегио­нальных противоречиях. Спору нет, кризис, открытым про­явлением которого стала Смута, имел структурный характер;

Он охватил главные сферы жизни государства, отразив су­ществование разнонаправленных и разностадиальных тен­денций в стране.

Открывшийся на рубеже 60 — 70-х годов XVI в. хозяй­ственный кризис достиг апогея в 80-е годы. Он поразил почти всю территорию страны, за вычетом некоторых регионов на юге, а отчасти и севере. Убыль тяглого населения в Новгородчине составила по сравнению с началом XVI в. около 80% и еще больше в сопоставлении с серединой столетия. Эпоха «великих расчисток» и экономического подъема сме­нилась годами упадка, неурожаев и крайней неустойчивости и барских, и крестьянских хозяйств. Столь же печальное зрелище являли собой центральные, восточные и западные уезды.

С начала 90-х годов можно говорить о некотором ожив­лении. Впрочем, положение крестьянских дворохозяйств ос­тавалось трудным. Нагляднее всего это видно по тяжести совокупной эксплуатации производителей. Прямых свиде­тельств о ней совсем немного, но есть возможность единич­ных сопоставлений. В результате выясняется, что формально в конце века уровень платежей и повинностей с единицы налогообложения (тяглого пахотного надела) был примерно таким же, как в начале 50-х годов XVI в. Но тогда речь шла о много - или среднепосевном крестьянском хозяйстве в ус­ловиях все еще продолжавшегося экономического подъема. На исходе столетия перед нами почти сплошь маломощные дворохозяйства, резко сократившие площади наделов. Нали­цо чувствительное утяжеление эксплуатации крестьян госу­дарством и феодалами. Важно и то, что в совокупной фео­дальной ренте государственно-централизованной принадлежали теперь ведущие позиции, она преобладала среди денежных обязательств крестьянского двора. Царские

подати, царево тягло называли современники чаще других в качестве причины запустения.

Собственно, это и было одним из ответов крестьян на создавшуюся ситуацию: их уход и побеги в последней трети XVI в. приобрели массовый характер. Направлялись они ту­да, где природа была милостивее, а правительственный кон­троль менее обременительным, — в южные уезды. Там мест­ная администрация была, конечно, не столь эффективна, как в староосвоенных регионах. К тому же она была заинтере­сована в притоке рабочих рук, а потому сквозь пальцы смот­рела на нарушение правовых норм. Все это вполне объясняет повороты правительственной политики в отношении кресть­янства. На смену режиму заповедных лет, когда были запре­щены переходы крестьян с правом бессрочного их сыска и возврата на прежнее место поселения, пришло законодатель­ство «сыскных лет». Согласно этим нормам, беглые кресть­яне подлежали розыску и возвращению в течение 5 лет (но­ябрьское Уложение 1597 г.). Важно, что сыск производил сам бывший владелец, при невозможности решить конфликт полюбовно, он вчинял гражданский (а не уголовный) иск тому, у кого нашел пристанище его крестьянин. Новому вла­дельцу не угрожали штрафы за сам факт приема чужого зем­ледельца. И еще — в законе шла речь только о тяглых гла­вах дворохозяйств.

Таким рисуется правовой режим закрепощения на исходе XVI в. — его компромиссность между интересами фиска (срывать крестьянина со вновь заведенного хозяйства было невыгодным и государству, и феодалам тех регионов, куда шли беглые) и разными группами дворянства несомненна. Отчасти это соответствовало желанию к перемене мест ча­сти крестьянской массы. Но вряд ли для крестьян наиболее болезненным в становлении крепостничества был факт от­мены права перехода: сильнее его социальные и материаль­ные интересы затрагивало изъятие почти всего прибавочно­го, а временами и необходимого труда в условиях низкой хозяйственной конъюнктуры. Тем самым менялся в опреде­ленной мере адрес его недовольства — им становилась цен­тральная власть. Кроме того, казалось бы, простое сокраще­ние размеров надела оборачивалось на деле заметным уменьшением прав крестьян на наследственный надел.

В годы экономического регресса проявился и иной вари­ант преодоления затруднений. Стратегия крестьян выража­лась в том, что основные или значимые усилия выводились за пределы государственного налогообложения. В этом были заинтересованы и помещики. Происходило это по преимуще­ству двумя способами. Во-первых, возрос удельный вес вся-

кого рода промысловых и домашних занятий. Во-вторых, что важнее, в земледелии "резко увеличилось значение аренды. В конце XVI в. это была по преимуществу аренда земель соседних феодальных собственников или же из государствен­ного фонда поместных пустошей. Такие пахотные земли и угодья облагались заметно меньшими платежами в пользу казны, владельцы же арендованной пашни взимали в свою пользу не слишком тяжелый оброк из доли урожая. В редких случаях как будто можно говорить о «предпринимательской» аренде — крестьяне или небольшие группы крестьян аренду­ют весьма значительные по площади земли и платят при этом за аренду деньги. В таких фактах нацеленность производства на рынок несомненна. Известны также единичные факты, когда помещики пускали в аренду чуть не все свои земли, включая домен.

Все эти явления фиксируют в реальном течении жизни тенденции некрепостнического развития на экономическом уровне. В этом их исторический смысл. В тот же круг вклю­чаются районы новой колонизации, где возникавшая струк­тура феодального землевладения была плохо обеспечена ра­бочими руками зависимых крестьян и в то же время было довольно широко представлено казенное оброчное крестьян­ство. К некрепостническому варианту развития по преиму­ществу тяготело черносошное крестьянство северных и вос­точных регионов, ясачное население Среднего Поволжья. При том, конечно, что крепостнический нажим государства имел место по отношению к черносошным и ясачным кре­стьянам.

Именно поэтому мы вправе рассматривать Смуту и как отражение в реалиях социальной, политической борьбы двух подспудных, экономических направлений развития обще­ства. Надо только помнить о совсем неодинаковом удельном весе тенденций крепостнической и некрепостнической эво­люции. Не приходится сомневаться — первая была намного мощнее и распространеннее второй. Показательно, к приме­ру, что аренда почти не обеспечивалась официальным пра­вом. Отсутствие собственного хозяйства у помещиков вело, как правило, к конфискации поместья у данного владельца. В жизни и в правительственных намерениях немудрящее хо­зяйство рядового служилого дворянина рассматривалось в качестве минимальной гарантии материального обеспечения его службы. Здесь был едва ли не ключевой пункт всего социального устройства: перестройка владельческих и хозяй­ственных отношений в России на некрепостнической основе должна была предполагать синхронные, принципиальные пе-

ремены в строении армии. Подчеркнем малую вероятность такого варианта развития.

Тем не менее в обществе были силы помимо крестьянст­ва, объективно заинтересованные в подобном повороте. Это различные разряды приборных служилых людей (стрельцов, служилых казаков, пушкарей и т. п.), население южной по­граничной зоны вообще. Здесь, в районах новой колонизации социальная размежеванность местного общества была мало заметна по сравнению со староосвоенными районами. Про­тиворечия между этим регионом и центром превалировали над внутренними конфликтами. К тому же, сюда стекались наиболее активные в социальном и хозяйственном плане эле­менты российского общества. Пограничье делало привычным обращение к оружию в затруднительных случаях. Суровость обстановки породила особенный тип крестьянина, горожани­на, служилого человека

Наконец, в несомненной оппозиции к власти находилась значительная часть горожан. Это порождалось традицион­ным набором: тяжелым налоговым прессом, произволом ме­стных властей, непоследовательностью правительства в своей городовой политике.

Теперь о политических мотивах Смуты. Их следует сгруп­пировать следующим образом. Прежде всего, это противоре­чия, вызванные борьбой за власть в элите московского об­щества. Мы помним, что смерть Ивана Грозного была внезапной, а потому остается неясным состав регентского совета при Федоре Ивановиче. Важно другое. Во-первых, еще до официального венчания Федора из Москвы в Углич был удален с матерью и почти всей родней полуторагодова­лый царевич Дмитрий. Помимо прочего это означало падение политической роли клана Нагих. Гибель царевича в мае 1591 г оказалась «неслучайной случайностью». У Бориса Годуно­ва в этот момент не было непосредственной заинтересован­ности в смерти Дмитрия. Но условия жизни царственного отпрыска, больного эпилепсией, были таковы, что трагиче­ский для царевича и Нагих исход был предрешен.

Во-вторых, к 1587 г. ожесточенная придворная борьба выявила бесспорного победителя: Борис Годунов стал фак­тическим правителем государства. Необычность ситуации была в частности в том, что ему в этом качестве были при­даны некоторые особенные функции. На практике это озна­чало умаление соправительствующей роли Боярской думы и не могло не породить глубоких противоречий в верхних сло­ях государева двора. Другое дело, что относительно успеш­ный ход дел в 90-е годы XVI в., в первые два года XVII в. не

создавал возможностей для открытого проявления этого смертельного соперничества.

В-третьих, гибель Дмитрия в 1591 г., бездетная смерть Федора в 1598 г. означали прекращение наследственной ди­настии московских Рюриковичей. Обоснование легитимности власти нового монарха и основываемой им династии нуж­далось в свежих принципах. Уже при коронации Федора в мае 1584 г. был собран Земский собор с выборными предста­вителями с мест, прежде всего от провинциального дворян­ства. На нем, конечно, не избирали Федора — по праву на­следования и Божьего благословения он и так обладал всей необходимой легитимностью своих прав монарха. Предста­вители сословий как бы засвидетельствовали процедуру ко­ронации и нормального перехода высшей власти к новому ее носителю. Теперь, в 1598 г. избирательный Земский собор стал как бы рупором проявления божественного выбора. Ес­тественно, в тогдашних текстах обосновывалось избрание Бориса прежде всего предпочтением высших сил, но также и вполне реальными мотивами: его превосходными качества­ми правителя, результатами его деятельности по управлению страной, его родством (через сестру, жену царя Федора) с ушедшей династией. Понятна отсюда большая активность патриарха Иова и всего Освященного собора в деятельности Земского собора 1598 г. Как бы то ни было, консолидация элиты, основной массы служилого дворянства вокруг фигуры Годунова в 1598 г. несомненна. При всем том вновь избран­ный царь не обладал авторитетом и преимуществами наслед­ственного монарха. И в процедуре избрания, и в отношениях с привычными институтами социального и политического ус­тройства существовал некий зазор, который мог поставить под сомнение законность нахождения на троне Бориса Году­нова. Правда, это могло случиться при особенном стечении обстоятельств. Первое из них — рождение массового пред­ставления о наличии законного претендента на царский пре­стол. Первые элементы легенды о царевиче-избавителе поя­вились еще в середине 80-х годов, когда в Москве начали ходить толки о подменах рождавшихся мертвыми детей у царицы Ирины. В начале XVII в. эта легенда получила ши­рокое хождение не только в столице, но и в отдаленных угол­ках страны.

Второе и решающее условие — резкое обострение всех социальных противоречий, всех политических напряжений в стране. Что и случилось в 1601—1603 гг. Тогда Россию по­разили невиданные по масштабам неурожаи и голод. Три подряд неурожая (ими не были затронуты только южные пограничные уезды) в условиях общей нестабильности кре-

стьянских хозяйств привели к обвалу экономической жизни и социального устройства. Умерших от голода считали сот­нями тысяч, цены на зерно подскочили в десятки раз, боль­шое число поместий было на грани полного разорения. В таких условиях не приходилось долго ждать социального взрыва. И он последовал.

§ 2. Была ли Смута первой гражданской войной в России?

Противоборство одних подданных бывшей Российской империи с другими в начале XX в. сами участники кровавой резни обозначили как гражданскую войну. России начала XVII в. такая терминология была незнакома, современники нашли иное емкое слово — Смута. Есть ли научные основа­ния причислять ее к гражданским войнам? Какой смысл на­добно вкладывать в еще недавно широко распространенное понятие крестьянской войны и как оно соотносится с граж­данской войной? Прежде чем дать ответы на эти вопросы, обратимся к реальному ходу событий,

Первый сигнал прямой угрозы правительству Годунова прозвучал в 1602 г. Массовые разбои во многих областях страны приобрели такой размах, что потребовалась отправка особых воинских отрядов во главе с членами государева дво­ра. Очередной взрыв социальных движений подстерегал царя Бориса в следующем году. В конце лета на некоторое время оказалась парализованной Смоленская дорога, важнейшая коммуникация от столицы к западной границе. Там действо­вали отряды беглых холопов под водительством Хлопка. Вла­сти были вынуждены прибегнуть к использованию крупных сил. Приказ (полк) московских стрельцов под командовани­ем окольничего (авторитетного члена Бояр­ской думы) в длительном и ожесточенном бою разбил по­встанцев, в нем получил смертельные ранения сам царский воевода. Все взятые в плен холопы (а среди них наверняка преобладали боевые холопы) были казнены. Но многие (со­временники считали их тысячами) бежали на юг. В те же летние месяцы 1603 г. произошло одно из ключевых событий Смуты: легенда о царевиче-избавителе обрела реального но­сителя имени. В Брагине, владении князя А. Вишневецкого, один из служителей (он бежал из России годом с лишним ранее) объявил себя чудесно спасшимся «царевичем Дмит­рием», сыном Ивана Грозного. Царственность его происхож­дения подтвердили русские эмигранты. Вскоре в погранич­ных крепостях России появились подметные листы. В них

говорилось о спасении царевича благодаря Божьему покро­вительству, о законных правах на московский престол. За­кончилось краткое «разбойное» вступление, начался первый акт Смуты.

Казалось бы, о чем речь? С одной стороны, обширнейшее царство с огромной армией, опытным в делах правления мо­нархом, царство, находящееся в тот момент в мирных отно­шениях со всеми соседями. С другой — никому неизвестная личность, которая могла опереться разве что на несколько сотен шляхтичей и слуг, входивших в клиентеллу князя Ада­ма. Даже учитывая все тяжелейшие последствия голода в России, даже принимая во внимание традиционные связи Вишневецких с запорожскими казаками и то, что «царевич» пожил у них, не приходилось говорить сколь-нибудь серьезно об осуществимости похода на Москву. Тем не менее акция состоялась. Еще фантастичнее ее финал — 30 июня 1605 г. в Успенском соборе Кремля имела место быть коронация претендента. Российское государство получило нового мо­нарха — царя Дмитрия Ивановича. Кем же он был и каким образом сумел достичь явно недоступной цели?

Не будем повторять множества догадок о том, кто скры­вался под именем царевича Дмитрия Угличского. Надо также отвергнуть встречающийся до сих пор взгляд на претендента, как на истинного сына Ивана IV. Рассказ о спасении полон совершенно невероятных фактов, далек от российских реа­лий. Точно установлено лингвистами, что человек, объявив­ший себя царевичем, был русским по происхождению. Тогда остается давно известный вариант: на трон московских Рю­риковичей претендовал Григорий Отрепьев. Впервые об этом заявило правительство царя Бориса, высшие иерархи рус­ской церкви во главе с патриархом Иовом в 1604 г. Несмотря на все политические пертурбации последующие официаль­ные кремлевские власти придерживались этой версии. Хотя могли усвоить царю Дмитрию иные генеалогические корни.

Отрепьевы принадлежали к провинциальному дворянст­ву и были особой ветвью старинной фамилии Нелидовых. Отец Григория, стрелецкий сотник, рано погиб в пьяной дра­ке, оставив сиротой малолетнего сына. Тот несколько лет добровольно служил во дворах аристократов, в том числе у одного из Романовых. В 1600 г. состоялось большое «дело» Романовых: по обвинению в покушении на здоровье царя Бориса были арестованы, а затем сосланы в опале все члены семьи и родственного клана. Его глава, Федор Никитич Ро­манов, был пострижен в монахи под именем Филарета. Ско­рее всего в связи с этим круто изменилась судьба Отрепьева: ставши послушником, он быстро сменил несколько монасты-

рей, оказавшись в результате в кремлевском Чудове мона­стыре, а вскоре — в ближайшей свите патриарха Иова.

Самозванец (теперь мы его так можем называть с полным основанием) обладал выдающимися способностями, обшир­ной, но традиционной на Руси начитанностью, острым умом, емкой памятью и почти гениальной приспособляемостью к любой ситуации. В Речи Посполитой он последовательно прошел круги православной знати и монашества, антитринитариев и покровительствующим им аристократов, пожил на Запорожской Сечи, а через князя А. Вишневецкого попал к тем представителям польских католиков-магнатов, которые ориентировались на короля Сигизмунда III. В руках опытного политика, воеводы Юрия Мнишка, обладавшего разветвлен­ными брачно-родственными связями, не вполне ясные меч­тания Лжедмитрия I стали приобретать очертания вполне реального предприятия. Он очень удачно выбрал линию по­ведения: внимательного слушателя, усердного ученика, лю­безного (но без чрезмерной почтительности) царевича в из­гнании. Правила этикета он усваивал на лету. А главное — вполне «искренне» обещал ключевым фигурам то, чего они хотели. Королю — пограничные области России и активное участие в войне против Швеции. Ю. Мнишку и его 16-летней дочери Марине — богатства кремлевской казны, уплату не­мереных долгов будущего тестя и снова территории России и т. п. Не суть важно, что принятые обязательства противо­речили друг другу. Папе — через его нунция и польских иезуитов — он обещал введение католичества в России и уж во всяком случае свободу католической пропаганды, участие в антиосманском союзе, свободу действий в России Ордена иезуитов и т. д. Для убедительности он тайно перешел в ка­толичество весной 1604 г. В итоге он получил политическую и моральную поддержку Рима, скрытую политическую и эко­номическую помощь от короля и ряда магнатов. Правда, циф­ры не впечатляли к исходу лета 1604 г. воеводе удалось собрать под знамена московского царевича не более 2 тыс. наемников — конницы и пехоты.

Небольшое отступление. Скрытость королевской поддер­жки (она не была секретом ни для оппозиции, ни для рус­ского правительства) объяснялась дипломатическими обсто­ятельствами. К 1604 г. клубок противоречий в треугольнике Речь Посполитая — Россия — Швеция достиг почти пре­дельной остроты. Конечно, все завязалось еще в период Ли­вонской войны. Но конкретную расстановку сил определила смерть Стефана Батория и победа в 1587 г. в избирательной борьбе, переросшей в прямые военные столкновения, швед­ского королевича Сигизмунда (его мать была из династии

Ягеллонов), Главным его соперником был австрийский эрц­герцог Максимилиан, серьезным претендентом одно время был царь Федор. Затем Москва поддержала австрийского принца. В Австрийской империи Россия пыталась обрести возможного стратегического союзника против Речи Посполитой, включая минимально приемлемое решение балтийско­го вопроса. Смерть шведского короля Юхана III в 1593 г. грозила польско-шведской унией с явной антирусской на­правленностью. К этому моменту уже завершились военные действия в победоносной русско-шведской войне 1590—1593 гг. — были возвращены все отторгнутые Швецией в конце Ливонской войны русские крепости и территории. Подписан­ный в 1595 г. мир вместе с тем имел явно невыгодные и неравноправные моменты в отношении русской торговли и вообще связей через Балтику (вот почему он и не был рати­фицирован в Москве). Но именно тогда герцог Карл был про­возглашен правителем Швеции.

Итак, между Карлом и Сигизмундом вспыхнула беском­промиссная борьба, обостренная конфессиональным факто­ром (Сигизмунд, ярый сторонник контрреформации, был не­приемлем для протестантского общества Швеции), столкновением двух государств из-за Прибалтики и соперни­чеством близких родственников. Борьба быстро переросла в военные действия, сторонники Сигизмунда были вытеснены сначала из Швеции, затем Финляндии, а в 1600 г. вспыхнула война за прибалтийские земли. России предстоял оконча­тельный выбор.

Здесь и обнаружились просчеты отечественных диплома­тов. Они отождествили личную политику принца Максими­лиана с правительственной и недооценили нежелание швед­ского правительства поступаться чем-либо в балтийском вопросе. Россия пошла в 1601 г. на длительное перемирие с Речью Посполитой и попыталась сформировать антишвед­скую коалицию. Но и здесь не удалось достичь желаемого. Окончились безрезультатно попытки заговоров в пользу Рос­сии в Нарве. Страна осталась без явных и влиятельных со­юзников.

Второе, о чем следует сказать, — позиция вольного ка­зачества на Дону и в Запорожье. И там, и там Лжедмитрий нашел полную поддержку, хотя мотивы были неодинаковы. Донское казачье войско стало враждебным московскому пра­вительству в ответ на антиказачьи репрессии: по всему юж­ному порубежью Борис Годунов ввел жесткий запрет на тор­говлю с казаками запрещенными товарами и вообще на приезд казаков в пограничные крепости. Преследования бы­ли вызваны нападениями казаков на Крым. На Дону Само-

званец приобрел самых верных и воинственных сторонников. Запорожье вообще имело за плечами опыт самозванчества: в 70 — 80-е годы XVI в. из его среды не единожды выходили претенденты на трон в Молдавском княжении. Были и акту­альные мотивы: поражение казачества в восстании С. Наливайко привело к сокращению реестра и уменьшению его прав в Речи Посполитой вообще. Активное участие в авантюре Лжедмитрия в случае успеха помимо материальных выгод предполагало укрепление положения казачества. Вот почему к моменту пересечения претендентом русской границы укра­инских (пока еще не запорожских) казаков в его войске было значительно больше, чем наемников. Чуть позднее, уже на русской территории в его лагерь прибывают основные части донских казаков. На исходе 1604 г. к Лжедмитрию пришли главные силы запорожцев со своей артиллерией.

Поразительная вещь — Самозванец приобрел множество крепостей и стойких сторонников самим фактом своего по­явления на российской земле. Время и место его похода (в юго-западном пограничье) оказались неожиданностью для правительства: его передовым отрядам и имени царевича сда­лись Чернигов, Путивль и множество других крепостей. Схе­ма повторялась из раза в раз: появление отряда сторонников царевича (чаще всего станицы донских казаков) под стенами города быстро приводило к восстанию против воевод мест­ных жителей и гарнизона, аресту годуновских военачальни­ков и их отправке к Лжедмитрию. Там, где столкнулись с крупными силами стрельцов, спешно отправленных из Мос­квы, — успеха не было. Мало что переменила победа Само­званца в первом сражении с основной царской армией. Разве что большинство наемников во главе с Ю. Мнишком отпра­вилось восвояси; на очередном сейме преобладали против­ники восточной политики короля, а посему опасались сеймо­вых репрессий в отношении польских участников похода. Но еще удивительнее — решительная победа царских воевод над ратью Лжедмитрия 20 января 1605 г. под Добрыничами не повлекла перехода местного населения на сторону прави­тельства. Наоборот: в Путивле формируется областной пред­ставительный орган — совет — от местных сословных групп. От их имени отправляется в Речь Посполитую посоль­ство к Сигизмунду с просьбой о помощи. По решению этого совета «со всех без омены» собирается тяжелый экстраорди­нарный налог на уплату жалованья ратным людям. Кризис, а затем и развал царской армии, осаждавшей несколько ме­сяцев небольшую крепость Кромы (в ней засел незначитель­ный отряд донских казаков), смерть Бориса Годунова, нако­нец, всеобщее восстание во всем южном пограничье и