ОК Робин Хобб (стр. 10 )

Кеннит прятался, когда хотел уйти в собственную страну, — его страной был Совершенный. Его идеально расчерченной картой с новыми кладами сокровищ, ожидающими всякий раз. Будь то запах смолы, свежепокрашенные доски палубы, паутина в углу капитанской каюты или бесконечный шпиль мачты, уходящей ввысь.

Кеннит говорил, что он способен проткнуть небо. Совершенный и представить не мог, что достигает таких вершин — пускай и только в глазах мальчика.

В сказках, которые слышал Кеннит, это называлось дружба — когда друг спрячет тебя от бед, даст добрый совет или хорошего тумака (если надо), когда вы вроде бы так непохожи, но временами кажется, что одинаковые.

Когда ты можешь утащить свежей выпечки и сладкого сока, сесть прямо на полу, смотреть на ровную морскую гладь и далёкую линию горизонта — и знать, насколько неспокойно в действительности море, и мечтать о дне, когда приблизишься к линии, отделяющей от неба, а она отпрыгнет опять, и ты поймёшь, что бесконечен этот путь.

А друг не будет ругать за крошки на полу, звать домой или отговаривать: да что ты, страшно! Давай лучше нарисуем ещё одну карту или построим ещё один замок из песка!

Нет, друг подставит лицо вечернему ветру, как и ты, пробормочет тихо под нос: «Да… я вижу», — потому что всё это — часть вашей общей мечты.

«Я всегда буду с тобой, — сказал Кеннит в тот вечер, слизывая с пальцев сладкую хлебную крошку. — Мы избороздим моря, мы оставим столько следов!»

Мы оставим один общий след.

Он сказал — как отрезал, с такой уверенностью говорят только дети, будущее которых сложено из песка. И верят в эти обещания — тоже дети, которых не держит на себе земля.

В любви Кеннита было много разного, мелкого, про что иные люди сказали бы: как странно, не бывает так, любят совсем по-другому!

В самом деле, иногда в его интонациях проскальзывала злость — яркая, откровенная, так нож блестит в темноте — и происходило это, если речь шла о корабле. О том, с кем он должен плавать и куда.

Иногда с самим кораблём Кеннит становился невыносим, резко менялось его настроение, и в такие моменты Совершенный чувствовал, что теряет его, — и тянулся, тянулся следом, но Кеннит ускользал в да́ли, никак не отмеченные на картах. В такие не доплыть, хоть трижды будь морским змеем.

Мальчик любит по-взрослому, сказали бы умные люди, как жаль, что Совершенный всё равно бы не послушал их.

Мальчик любит со знанием, что может потерять. Это знание способно озлобить кого угодно, а ещё... А ещё оно легко уничтожает любовь.

Но Совершенному всё казалось единственно верным — сравнений-то он не знал.

И продолжалось так, и время то тянулось, то хлопало крыльями на ветру подобно парусам, то мелькало перед глазами, как в воде промелькнёт, бывает, серебристый косяк рыб.

Время было наполнено песком и ракушками, долгими вечерами на пустой палубе и жаркими рабочими днями, грубыми прикосновениями мозолистых рук, потоками слов, слов, слов и мыслей. Ребячеством, восторгом юного ума, мальчишеским смехом и забавами, которые прощаются только детям. Подними меня, командовал Кеннит, выше, ещё выше, ещё!

Каждый день начинался с бодрой матросской песни, каждый день заканчивался ей.

Когда Кеннит оставался спать на корабле, в его снах тонко звенели нити диводрева. Мягкий шум волн слышался в них, Совершенный замирал и, не замечая, тоже начинал дремать.

Некоторые сны они делили друг с другом, как таинство, и происходило это всегда внезапно. Просто дыхание мальчика становилось чуть глубже, корабль поскрипывал, качаясь на волнах, стрекотали, загораясь в кронах деревьев, сверчки. Тишина наполнялась волшебством.

Кенниту снилась бесконечность моря, он не тонул в ней вопреки всему — а растворялся. Его не пугало глубокое дно, укрытое плотными слоями ила — в них слышались иные, шелестящие голоса, словно посланники других миров. У нас тоже есть тайны, говорили эти миры, их шёпот поднимался из чёрных глубин на серебристую поверхность; лунный свет окрашивал водную рябь, и Кеннит был частью всего этого. Бликом на чешуйке морского змея. Ритмично мерцающей звездой. Привкусом соли в воздухе. Предчувствием бури. Ты — моё сокровище, — говорил Кеннит кораблю, без устали рассекающему волны.

Совершенному снилась высота, он парил в ней, раскинув руки, как крылья. Гладкое течение омывало диводрево, касаясь его подобно тому, как ласкают дитя материнские руки. Течение несло вперёд, и когда позади оставались форты и причалы, порты и буйная матросская брань — тогда по-настоящему начиналась ночь. Она смыкалась со всех сторон — бесконечность синего и чёрного цвета, — но нельзя было коснуться ни одного из её углов. В этой темноте Совершенный видел ясно.

Оставленный им кильватер долго беспокоил водную гладь, подобно тому, как быстрый полёт рассекает воздух надвое.

Обоим снилась жизнь, о которой они грезили.

Моряки, посвятившие плаванию долгие годы, говорили: не хочешь попасть впросак — жди шторма.

Шторм пришёл из темноты.

Первый, который запомнился Кенниту, был коротким и яростным.

Мальчик как раз задремал на палубе, в тот вечер они с кораблём долго, очень долго разговаривали. Кенниту слышался зов матери, далёкий, требовательный — он не пошёл на него. Дети часто не обращают внимания на далёкое эхо и не сразу понимают, что то было предупреждение.

За одной мелкой волной пришла вторая, затем третья, и ещё целая череда волн крупнее. Совершенный раскачивался всё сильнее, носовая фигура, проснувшись, долго не понимала, что к чему. Зато мальчик понял сразу.

Он выскочил на бак, вглядываясь во тьму, словно действительно мог что-то там рассмотреть.

— Стихия, — восторженно протянул он. — Кораблик, стихия идёт!

Морской шторм не похож ни на один из тех, что сотрясают землю.

Отец рассказывал Кенниту о безумных водоворотах, открывающихся в самом эпицентре бури и безжалостно пожирающих корабли. О чудищах, живущих в глубине, — у них ряды зубов насчитывают сотни и перемалывают диводрево, как орешки. О том, что небо в шторм будто бы тоже идёт волной и сливается с морем — и наконец, наконец размытой становится линия горизонта, извечная немая черта.

Отец не рассказывал, как прекрасно всё это. Как свободно дышать за мгновение до того, когда природа обрушит на тебя свой гнев. Как легко стать пленником этой свободы — и приучиться бросать вызов, чтобы ощутить себя живым.

Отец не сказал, что был таким сам. Не предупредил, что его кровь — в чём-то — дурная. Не окликнул: сынок, не ходи. Не ходи к кораблям. Оставайся на суше. Здесь у тебя, по крайней мере, есть шанс остаться в живых.

Глупо винить отца, ведь он и себя-то не мог уберечь. Что говорить о мальчишке с солёной водой в крови и сердце, и как так сложилось, ну как (не раз мать задавалась этим вопросом) — одному морскому дьяволу известно. По каким правилам он выбирает себе жертв.

В ту ночь стихия решила только едва коснуться, будто пробуя: сойдёт или нет. Совершенный раскачивался, собирая всю волю в кулак, чтобы не паниковать: для него это была первая тряска, и, в отличие от Кеннита, он отнёсся к ней без особого восторга.

— Твоя мать мне башку отвертит! — ревел он, улавливая сквозь гул смех Кеннита: тот и не думал прятаться, даже когда пошёл ливень.

— Ты не понимаешь! — отозвался Кеннит, крепко сжимая ладони на поручнях — Совершенный ощутил это давление очень явно. — Это сама жизнь.

Корабль не мог видеть — и к счастью — этот пугающий огонёк в глазах, из таких потом возгораются погребальные костры.

Совершенный смотрел на волны, что утихли как по мановению руки, он подумал: это волшебство. Это Кеннит.

Он ошибся только отчасти.

Вторым штормом, который они пережили вместе, стал Игрот Страхолюд.

Штормы всегда появляются по собственной воле, у них капризный характер и мерзкий нрав, но с ними тоже можно договориться, если поймать ветер.

Ни бури, ни водовороты в сравнение со Страхолюдом не шли. У него не было никаких основ и правил. Он был всё равно что смерч, оторвавшийся от неба. И, подобно ему, не знал пощады на своём пути.

Семья Ладлаков значилась одной из точек на его карте, даже не крестом. Подобными точками заполнялась картина мира в фантазии Кеннита — только помечены ими были не жертвы, а сокровища.

У Страхолюда сокровища не жили долго — он был жаден до них, но не умел обращаться.

Захваченный Совершенный сразу будто бы померк, хоть и сопротивлялся неистово. Темнело золото и тускнели жемчуга в грубых, просоленных мозолистых ладонях — ничто красивое там не держалось. Просто не могло удержаться.

Кеннит, всегда ярким пятном украшавший корабль, будто стал прозрачным враз и слился с ним. Он лишился материнских сказок и добрых слов — матери вырвали язык, когда она назвала Страхолюда падалью. Лишился отцовских напутствий — и сказанных, и тех, что так и не услышал. Отца морили голодом и избивали до полусмерти; из плена ему уже не суждено было выбраться.

Лишился тишины и ночного волшебства, привычного для детей, растущих в своей мечте.

— Да ты сокровище, — говорил Игрот Кенниту, расплываясь в мерзкой гнилой улыбке. — А сокровища я люблю.

Совершенный теперь постоянно ощущал себя грязным: истоптанным, замаранным, очерняющим любую воду, в которую ныряет его якорь.

Он смотрел на свои руки и думал только о том, что мерзость въелась в них, что ему больше не отмыться никогда. Он думал о трёх линиях, пересекающих ладонь, — и вспоминал, что на его руках таких нет. Это Кеннит, забившись в тёмный угол, подносил ладони к глазам... и перед его внутренним — их общим — взором расстилалась отобранная мечта.

Лохматый зверёк показывал свою улыбку-оскал, это уже была не улыбка шестилетнего мальчика, однажды попавшего в шторм.

Нет — улыбка призрака; он сидит в лодке, плывущей по мёртвому пути, и в его руке зажат мерцающий фонарь.

Моряки клялись и божились, что видели сотни призрачных детей — и их лодки исчезали, не доплыв до водопада, ведущего в царство усопших. Исчезали, словно даже властителям мёртвых кощунством казалась детская смерть.

Совершенный слушал их сказки всегда урывками, усмехаясь, нагнетая страху внезапным креном вправо или скрипом отошедшей палубной доски.

Но когда он сам увидел ребёнка-мертвеца, подумал, что променял бы это воспоминание на что угодно.

Глаза Кеннита, всегда яркие, тускнея, меняли цвет — так застывает вода, покрываясь льдом.