ОК Робин Хобб (стр. 15 )

Бегите, — велел Шал и больше не говорил с ними.

Наверное, он переоценил себя, когда думал, что в состоянии удрать от кракена. Шал выбился из сил, а тот неотвратимо следовал за ним. Наконец, Шал остановился и развернулся мордой к врагу, разинул пасть и приготовился выпустить столько яда, сколько осталось в его железах. Он помнил, как пузырилась нежная кожа чудовища, и ликовал при мысли, что сумеет напоследок его помучить.

Кракен не смог остановиться сразу и едва не пролетел мимо, но успел оплести Шала всеми щупальцами. Они присосались к чешуе, сдавили рёбра, стиснули так крепко, как не стискивали даже собратья по клубку в моменты самых напряжённых споров. Шал вгрызся, куда смог дотянуться, терзал мясо с непривычным вкусом и глотал, голодный, хоть это и не могло ослабить противника.

Но ослабило что-то другое. Шал выпустил весь яд, но его было слишком мало, чтобы серьёзно поранить кракена. Однако он ослабил хватку, задёргался, все его щупальца пошли пузырями, будто само прикосновение к Шалу обжигало. Серебро! Вот в чём дело — вокруг спящего было столько Серебра, что им пропиталась даже чешуя. Змеи не заметили этого, потому что для них оно не было ядом.

Но если столь высокая насыщенность Серебром отравляет кракена, значит, и долгое ожидание у самой впадины не могло пройти для него без последствий. Он мог чувствовать лёгкое раздражение, вполне переносимое, но столько времени поглощать отраву... Шал воспрял духом и бросился на кракена.

Впоследствии он мало что мог вспомнить из многодневной изнуряющей схватки. Кракен ослабел и не мог прикончить его, однако оставался достаточно сильным, чтобы время от времени набрасываться на Шала и ранить и без того измученное тело. А Шал жевал того заживо и только тем поддерживал жизнь.

Они дрейфовали к северу, влекомые течением, Серебра становилось всё меньше, и кракен должен был бы от этого набираться сил. Но Шал трепал его слишком энергично, и тот никак не мог залечить раны.

Только когда Шал сгрыз ему плавник и половину щупалец, тот наконец издох. Но и сам Шал был едва жив — растеряв половину чешуи, он сочился кровью. Каждое движение причиняло мучительную боль. Только огромная туша кракена, сочная и питательная, и растворённое в воде Серебро помогли ему выжить. Однако раны были слишком серьёзны, чтобы излечиться быстро, и прошли многие месяцы, прежде чем он оправился достаточно, чтобы выдержать долгий путь домой.

Он вернулся в родные широты в разгар лета, предвкушая, что закуклится в положенный срок и следующей весной полетит. Чутьё привело его к побережью, и он, погружённый в мысли о встрече с Наалиром и Велассом — теперь, несомненно, не морских змеев, а молодых драконов — долго не беспокоился, что никак не может найти дельту реки. Неважно, что Шал выйдет из кокона на год позже, чем они, неважно, что будет мельче и слабее. Шалу и мысли не приходило, что из-за этого они не захотят иметь с ним дело. Конечно, они будут рады его видеть.

Только спустя недели он понял, что вокруг нет сородичей, что по небу не летают драконы, не предлагают помощь, что он плавает именно там, где должен бы подняться вверх по течению — только берега изменили своё очертание.

Он бросился туда, где кормился клубок Суллар — и не смог пробраться: дно поднялось над поверхностью, а то, что раньше было сушей, опустилось под воду. Он метался в ужасе, высовывался из воды и не пел даже, а кричал до хрипоты, надеясь, что отзовётся хоть кто-нибудь. Но было тихо.

Тогда он в горе отправился прочь, в те моря, где не кормились прежде змеи, но где и не проплывали они с Велассом и Наалиром. Ему не хотелось, чтобы хоть что-то напоминало об утраченном. Ему не хотелось лишний раз думать о том, какую роль в случившемся сыграло их любопытство. Он хотел одного — забыть.

Когда на острове Других проклюнулись отложенные яйца и молодые морские змеи вышли в море, его не было рядом. Он долго не знал, что его сородичи выжили, а когда случайно встретился с ними, ему было уже всё равно: он одичал, целиком отдался животной природе, и разум спал в нём, даруя блаженное забытье.

Так продолжалось долгое время, до тех пор, пока один змей, которому надо было больше других — как и Шалу в своё время — напитал его своими ядами, полными воспоминаний, и тем пробудил от безумия. Он потребовали сообщить имя, и Шал понял, что не станет больше называть себя Шалом даже мысленно. Падаль — вот кто он. Так он им и сообщил и порадовался их возмущению.

Клубок этого змея, этого Моолкина, не понимал, почему Падаль впал в неистовство, стоило ему вернуть разум. Они на что-то надеялись, эти глупцы, к чему-то стремились. Ему хотелось разорвать их всех на части, чтобы только не слушать бессмысленную болтовню. И так же сильно он злился на себя за то, что не решался оставить их и вернуться к ставшему привычным одиночеству. Они делились с ним теплом и пищей, и он вспоминал о клубке Суллар и о своих давно умерших товарищах.

Он вспоминал Веласса и Наалира так часто, что когда почуял в воде их запах, который он так и не смог забыть, то подумал, что сошёл наконец с ума.

Податель! Податель! — закричали змеи вокруг и бросились навстречу запаху.

Чем ближе становился источник, тем сильнее отставал Падаль. Его тело слабело от беспокойства и надежды, казалось немыслимым, что после прошедших веков он встретится наконец с теми, ради кого не пожалел отдать жизнь.

А затем наверху показалась тень.

Это Податель пах Наалиром и Велассом. Мёртвый Податель, сделанный смертными из коконов морских змей. Коконов, в которых жили Наалир и Веласс, из которых они могли бы вылупиться, если бы не вмешательство.

Рассудок изменил Падали. Слишком долго тот пробыл животным, слишком близко подступило беспамятство. Следующие дни прошли в полусне — вокруг него сновал клубок Моолкина, он глотал вместе со всеми рыбу и купался в запахе Наалира и Веласса, в запахе, от которого ему было почти физически больно. Только когда разгорелось сражение и вокруг того, чем стали его друзья, собрались другие Податели, готовые его уничтожить, разум вернулся.

Разум вернулся, а ярость отступила. Впервые за долго время мысли Падали текли свободно и беспрепятственно.

Можно было прижаться к жёстким бокам Подателя, обдать самыми сильными ядами, какие только можно произвести, с самыми яркими воспоминаниями. Они пробудятся, это несомненно. Пробудятся, узнают Падаль — Шала — и осознают свою участь.

Но Падаль помнил свою неистовую, пожирающую изнутри ярость, которую испытал, когда этот дурак Моолкин, не спросив, вернул ему воспоминания, заставил вынырнуть из благословенного забвения и безумия.

Веласс и Наалир не помнили себя и не помнили Шала.

Падаль сворачивался в кольца, и запах тех, по кому он так скучал, обволакивал тело, переносил в прошлое. Он придержал свои набухшие железы с ядом, готовые выплеснуть в воду накопившиеся в нём воспоминания, горечь по утраченному, одиночество.

Падаль не станет тревожить их покой.

Вокруг свистели пушечные ядра, разлетались щепки, пенилась вода. Эти мелкие твари, паразитами кишевшие на Подателях, хотели убить Веласса и Наалира. Падаль разинул пасть и поднял голову над водой так высоко, как только мог, а затем обрушился всей тяжестью своего тела на ближайший к нему корабль.

Он не чувствовал больше боли, он словно снова вернулся в те времена, когда вместе с Велассом и Наалиром искал тайну Серебра и сражался с кракеном, когда они едва уходили живыми, но ввязывались в новые драки до того, как заживут раны.

По воде разливался запах Веласса и Наалира, и Падаль заставил себя забыть о том, что они уже не вместе. Чем больше ядер пробивали его шкуру, чем больше крови утекало в морскую воду, тем проще было об этом забыть, и когда он, теряя сознание, не в силах шевельнутся, стал медленно опускаться на дно, он был уверен, как не был уверен никогда и ни в чём ранее, что ещё мгновение — и его обовьют два сильных тела, поддержат, согреют и накормят, поэтому можно уснуть и не беспокоиться ни о чём.

Первые сёстры

Автор: Aviendha

Бета: Мириамель

Форма: проза

Размер: миди, кол-во слов: 5 526

Пейринг/Персонажи: Неттл/Мелэйн, Чейд, Дьютифул, Эмис (Мелейн и Эмис — персонажи из эпопеи Роберта Джордана «Колесо времени»)

Категория: фэмслэш

Жанр: фэнтези

Рейтинг: R

Предупреждения: нет

Примечания: 1. Кроссовер с «Колесом времени» Роберта Джордана.

2. Таймлайн — после «Судьбы Шута», но до «Убийцы Шута», в мире «Колеса» — до всех событий, описанных там.

3. Небольшое АУ по отношению к событиям «Колеса времени» (в оригинале у Мелэйн нет первых сестёр, кроме одной, которая, несомненно, узнала бы, будь Мелэйн ещё с кем-то связана).

4. Первые сёстры в традиции народа Айил (мир «Колеса времени») — магически связанные женщины, которые чувствуют друг друга, как себя. В связи могут находиться две, реже три или больше женщины. Первые сёстры могут делить одного мужчину на всех.

Краткое содержание: В своих снах Неттл забредает слишком далеко и встречает женщину, которая начинает ей нравиться. Сыграл ли в этом какую-то роль необычный артефакт, найденный на Аслевджале?

Размещение: С разрешения автора.

Пыль истории

В комнате, выходящей окнами на восток (и на море), царил полумрак, в котором простая обстановка казалась воистину бедной. Кровать, сундук для одежды, на котором стояли кувшин с водой и таз для умывания. И только стол возле окна был ярко освещён. Пламя свечей слегка подрагивало от сквозняков.

На столе лежало три или четыре десятка свитков, все они были в разном состоянии. Самые ветхие и выцветшие Неттл со всей бережностью откладывала в сторону — эти свитки необходимо будет переписать, пока они не рассыпались от старости окончательно. Другие нужно было пробежать взглядом, чтобы понять, относятся ли содержащиеся в них сведения к Скиллу. Со свитками на языке Шести Герцогств было просто, с другими сложнее. Неттл уже достаточно понимала язык Внешних островов, хотя, заведи с ней кто-нибудь на этом языке разговор, вряд ли бы Неттл смогла его поддержать. Зато читать более-менее получалось. И понимать. Пока скорее «менее», но ничего. Неттл быстро училась. Также попадались тексты и на других языках — калсидийском или джамелийском, или каких-нибудь ещё — которых она не знала. С ними позднее разберётся Чейд.