ОК Робин Хобб (стр. 11 )

Игрот, самая очевидная чума и лихорадка, отравлял воздух вокруг себя, воду, землю — всё, до чего дотрагивался хотя бы полувзглядом.

Кеннит очень быстро превратился в любимую игрушку, в ненавистную игрушку, в зверёныша, которого не жалко пнуть, если попался под ноги, и совсем нет желания приласкать. Он и сам стал похож на животное: озлобленный, исхудавший, постоянно наготове с ножиком, спрятанным в сапоге. Сапоги у него вскоре отняли, заставляя ходить босиком. Тогда Кеннит стал прятать в одежде заточенные щепки, которые любезно подсовывал ему под ноги Совершенный.

Он рискнул как-то достать одну — Игрот стоял к нему спиной. Матросы выбили Кенниту четыре зуба, сломали руку и убедили в том, что всегда, при любых обстоятельствах ты должен быть готов защищаться.

В первую ночь Кеннит выл в подушку от дикой изматывающей боли, и Совершенный дрожал, он слышал, как называется это состояние у людей — он плакал, тщетно пытаясь увести Кеннита в знакомые обоим сны. Мальчик не шёл. Мальчик перестал существовать в тот момент или чуть раньше.

Когда рука зажила, Кеннит выстрогал себе новые деревянные иглы, и Игрот, найдя их, хохотал как безумный.

— Может, мне заставить тебя постоянно ходить голым? — В его глазах мелькнул странный огонёк.

Мальчик поднял на него взгляд. Мальчик перестал существовать в тот момент или чуть раньше.

У Игрота на золото был нюх, как у ищейки, он пополнял свои запасы, обворовывая, калеча, убивая — если придётся. Часть из них он спрятал ото всех, посчитав, наверное, бессмертным своим наследием. Там, где никому в здравом уме не придёт в голову искать.

И всё бы смешно, да устье реки Дождевых Чащоб выдерживало только диводрево, всё прочее растворялось в ней, как в кислоте.

Совершенный был способен выдержать, а ещё увидеть и запомнить, и когда они отплыли в сторону Трехога, Игрот позвал к себе Кеннита и вложил в его руки топор. Он сделал это сам.

Кеннит не видел отца много месяцев; мать осталась на острове, немая и обезумевшая; ему уже нечего было терять. Кроме корабля.

— Я убью тебя, — почти ласково сказал Игрот, надкусывая кончик самокрутки. Его пальцы воняли табаком, и если раньше, от кого угодно ещё, этот запах не был отталкивающим, то сейчас стал просто тошнотворным. — Если ослушаешься. Этим же топором зарублю.

Кеннит не поднял глаз, его взгляд застыл на острие топора. Совершенный чувствовал, как волнами со дна поднимаются неизведанные порывы. Его собственная рука чуть дёрнулась вместе с рукой Кеннита — призыв к действию, неосознанный и самый правильный.

Страхолюд лениво наблюдал, прихлопнуть мальчишку для него было — что плюнуть, ещё бы и скинул на корм морским змеям, и наблюдал бы, как те пиршествуют.

— И его, — сказал он наконец, кивая в сторону бака, — своими руками превращу в деревянное месиво. Одолжение делаю, парень. Только глаза. Уж ты постараешься аккуратно, а?

Кеннит медленно осмотрел Игрота снизу-вверх, так оценивают добычу в разы сильнее себя проголодавшиеся звери, представляя, как разорвут её на куски. Надо только дождаться момента, надо только застать врасплох.

Кеннит кивнул, не сводя взгляда, и шагнул к баку. Совершенный прикрыл глаза. Рассвет в то утро продолжался бесконечно долго; сквозь перистые облака пробивались солнечные лучи. Небо казалось перевязанным сотнями верёвок, но золото всё равно проливалось между ними.

Совершенный поднял ладони, Кеннит перелез на них. Оказавшись лицом к лицу, они долго молчали — по собственным ощущениям долго, на деле пару секунд.

Корабль и мальчик тянулись друг к другу, издалека — части единой картины. Мальчик занёс топор, а кивок корабля заметили немногие.

В то утро солнце не усмирялось до заката, небо чуть распустило путы, и светом было залито всё. Мальчик, прячущийся в тёмном углу, не видел света из-за плотной пелены слёз.

Это были последние его слёзы.

Детям невдомёк, что могут сотворить взрослые; они понимают это не сразу. А осознав, смотрят на мир иными глазами, как если бы взамен старых им вставили пару совершенно других.

В один из дней, начавшихся слишком рано, Совершенный был сам не свой от беспокойства, за что схлопотал пару раз от матросов — тем и не нужен был особый повод.

Кеннит не ощущался на корабле, всё равно что пропал, осталось эхо, тень, воспоминание — не ребёнок. Больше нет.

Лишившись зрения, Совершенный оказался постоянно погружён в себя, для беспокойства у него находилась тысяча причин, для гнева — ещё больше, он медленно сходил с ума, привыкая к темноте.

Он принялся искать Кеннита, обращённый вовнутрь, и по тонкой ниточке боли обнаружил его, забившегося в дальний, тёмный и грязный, угол трюма. Мимо него ходили матросы, отпуская грубые шуточки, но не трогали.

Острота боли мальчика пронзила Совершенного насквозь; вздрогнула палуба, затрещало дерево, кое-где вылезли щепки. Совершенный машинально приложил руку к груди — у людей там сердце, смешной орган, который умеет двигаться и вроде бы даже ощущать.

Совершенный потянулся к Кенниту, поймал осколок его души, тут же растрескавшийся на ладони. Это было невыносимо, как и нежелание мальчика отвечать.

Озлобленный зверёк, он сжался в своём углу, одетый в лохмотья, побитый и в крови. Когда из носа потекла красная струйка, он молча и угрюмо вытер её рукавом. Неправильно, катастрофично это ощущать. Мальчик с голубыми глазами должен бесноваться вопреки воле матери, успокаиваться под её же руками и лаской, собирать ягоды, пробовать опасные незнакомые плоды, страдать от этого и тут же забывать, как всегда бывает в детстве. Он должен расти, опора и сила, в радости каждого дня и не знать забот.

Никогда, ни при каких условиях с ним не должно было происходить того, что произошло.

Совершенный взвыл, заставив задрожать доски и людей.

— Ты что творишь, мерзость? — зарычал Игрот, выскакивая на бак. — Заткнись!

— Я убью тебя! — прогремел Совершенный, слепо размахивая руками. — Иди сюда, ничтожество, я разорву тебя голыми руками и скормлю рыбам, а затем нырну под воду и уничтожу их тоже!

— Смотрите-ка! — Страхолюд захохотал, и команда, опасливо подождав, присоединилась к нему. — Деревяшка в бешенстве! Кто же обидел деревяшку? Никак малый с топором? Отсёк тебе ещё что-нибудь втихаря?

Совершенный выл и гремел, раскачиваясь, и улыбки с лиц пиратов сползли быстро. Корабль хватался за голову, не замолкая ни на минуту, в конце концов, это становилось уже опасно.

— Он обезумел! — выкрикнул кто-то из шайки, и Страхолюд шикнул на него.

Совершенный уловил мысль: это мальчишка, всё мальчишка, наказать, сломать, раздавить, это мысли самого тёмного разума, самой тёмной души. Эта темнота замарала Совершенного и Кеннита, но пока не уничтожила их обоих.

Нельзя сходить с ума, пока мальчик жив. Надо помочь ему жить дальше.

С огромным усилием Совершенный заставил себя притихнуть, уже только подвывая в ладони. Он не сломался, но Игрот, конечно, понял иначе.

— Хорошая деревяшка, — удовлетворённо хмыкнул он. — Умная.

И даже не понял, насколько прав.

Кеннит не приходил на бак, не успокаивался прикосновениями к диводреву, не питался его волшебством — как раньше, прислонив ухо к палубе, слушал какие-то голоса. Какие голоса, смеялся Совершенный, есть только один голос — мой.

Кеннит замкнулся и замыкался всё сильнее, тоже обращённый к себе и в себя. Связь с кораблём никуда не делась, не ослабла, но — изменилась. Она стала тоньше, звонче, длиннее, об неё можно было порезать пальцы, если дотронуться.

Задушевные разговоры остались в прошлом, лишний раз мальчик не открывал теперь рот, и даже в мыслях, прежде таких богатых, наполненных тайнами и сокровищами, всё будто бы утихло. Как затихает море перед самой сильной бурей.

Метка Страхолюда — семиконечная звезда, он ставил её на все найденные сундуки с сокровищами. На все сокровища, что теперь принадлежали ему.

В капитанской каюте мальчика держали четверо, пока пятый накалывал метку на его бедре. Семиконечная звезда, семь вершин боли и жара, не способных утихнуть. Кеннит кричал, ему зажимали рот, и вскоре даже крик утих, превратившись в невнятный всхлип. Его бросили на капитанскую постель, кровь из проколотой кожи текла не переставая — на белизну простыней, на пол, тут же её впитывающий.

Игроту было всё равно, его никогда не пугала грязь.

— Я же сказал, — протянул он, входя в свою каюту, — что ты — сокровище.

Совершенному казалось, что он опустошён и залит этой болью, густой и красной; она вот-вот просочится через доски обратно вверх, чтобы затопить, к морскому дьяволу, этот дикий, странный мир. Он не похож на карту, только на алый крестик в самом её центре.

Этот дикий, странный мир.

Совершенному связали руки и растянули их в стороны, чтобы вырезать звезду на его груди.

Кровь из его проколотой кожи стекала в воду, и горело, обжигало болью бедро.

Мальчику казалось, что грудь вспарывают ножом и к метке добавляется вторая, но на самом деле метят их обоих. Как единое целое.

В холодную ночь, одну из многих, что Совершенный определял по шуму волн, раздался осторожный звук шагов. Он узнал бы их, даже не умея слышать, пока не выпотрошили его нутро целиком, он узнает Кеннита всегда.

— Что ты хочешь? — тихо спросил Совершенный, не поворачивая головы. — Почему не спишь?

— Я к тебе пришёл. Спусти меня.

Если их услышат или увидят, обоим придётся туго — Игрот не успокоится. Но ночь… она всегда скрывала их, как туман водопада укрывает призрачные лодки.

Совершенный поднял руки, подхватил мальчика и осторожно опустил на уровень лица.

— Стой, — скомандовал Кеннит, так странно было слышать его голос снова. — Дай посмотрю.

Звезду. Дай увижу её — чтобы возненавидеть всей душой, ещё сильнее, чтобы вырастить в этой ненависти самого себя.

Кеннит провёл пальцами по зарубкам, обводя контуры метки, и грустно усмехнулся. Да. Такая же. Помеченные одинаково.

Обречённые с детства.

— Я всё исправлю, — прошептал Кеннит, с его разбитых губ и слова слетали с привкусом крови. Мальчик коснулся страшных шрамов на деревянном лице. — Ты снова будешь видеть. Я отдам тебе свои глаза, если будет нужно.

Совершенный поджал губы, он не собирался принимать жертв, он никогда не винил Кеннита — и не смог бы обвинить.

— Не говори такого, — прогудел корабль, и волны, подхватив, пустили рябь по воде. — Что было, то было.