ОК Робин Хобб (стр. 25 )

Немного посомневавшись, я направился к тайной комнате Чейда.

Неизвестность грызла меня изнутри, и, свернув в нужном направлении, я ускорил шаг. Мимо меня проскользнула крупная крыса, я дёрнулся от неожиданности и чуть не кинул в неё нож, несмотря на то, что Уит предупреждал о её приближении. Похоже, в замке снова расплодились грызуны, а я окончательно сошёл с ума, видя врагов там, где их нет.

Наконец я оказался у цели. Скрытый механизм привёл в движение стеллаж с книгами, и я шагнул в кабинет Чейда. Наверное, моё появление оказалось слишком внезапным — когда я вошёл в комнату, Шут вздрогнул.

«По крайней мере, он здесь, целый и невредимый». Я почувствовал облегчение и растерянно улыбнулся Шуту.

— Ты в порядке? У тебя всё хорошо? — спросил я его и оглядел комнату.

Кабинет был жарко натоплен, огонь в камине ярко горел, на небольшом столике у кресел стоял поднос с едой. Толстые свечи источали аромат кедра и лаванды. Шут сидел за письменным столом Чейда, заваленным бумагами, перьями и свитками, и что-то писал.

— Фитц? Тебе не следовало сюда приходить…— справившись с минутной неловкостью, поприветствовал меня Шут. И напряжённо улыбнулся в ответ.

Я заметил, что перед ним лежит старинная книга, а мой друг занимается переводом.

— Что ты делаешь для Чейда? — обида вспыхнула с новой силой, и в моём голосе прозвучали недовольство и ревность.

— Фитц, — Шут покачал головой и сложил руки на груди, — это мелкая работа, с которой я могу справиться лучше других. А… хочешь бренди? — он слишком быстро поднялся из-за стола и поспешно достал с полки стаканы и графин с янтарным напитком.

— Ты понимаешь старокалсидийский? — я заглянул в его работу и стал рассматривать аккуратные строки, записанные рукой моего друга.

— «Если нефритовый стержень не может быть прельщён пещерой лотоса, искателю следует использовать другие пути», — прочёл я, ничего не понял и заглянул в оригинал. Чернила побледнели от времени, бумага пожелтела, но слова читались хорошо и были именно такими, как их перевёл Шут.

— «Тёмная пещера, влажная, как роса южного утра, и узкая, как тайные тропы Мудрейшего, способна даровать мужам наслаждение, невиданное и несравненное…»

Я глянул на Шута — он наблюдал за мной с интересом и опаской — и пролистал на несколько страниц вперёд.

В книге обнаружились многочисленные иллюстрации. Нарисованные искусно и подробно, обнажённые мужские фигуры совершали различные действия и принимали всевозможные позы. Я видел подобное впервые и увлёкся разглядыванием тонкой работы мастера.

А потом осознал, что именно изобразил древний художник, и смутился. Мне было неудобно и отчего-то стыдно, я залился краской и спрятал взгляд. Замер и боялся посмотреть на Шута.

Наверное, я простоял так довольно долго, опомнившись лишь тогда, когда мой друг позвал меня по имени.

— Фитц? Фитц, возьми, наконец, свой бренди, — Шут поставил стакан на столик у камина.

Сам он сидел в кресле и кутался в одеяло.

Я присел напротив, взял стакан в руки и стал смотреть на огонь.

Мы молчали. Наверное, Шут чего-то ожидал от меня.

Поэтому я набрался смелости и посмотрел на своего друга. Наши взгляды встретились. Мне показалось, что в его глазах промелькнула надежда, и я опять растерялся.

Шут сделал большой глоток бренди, покачал головой и вздохнул.

— Фитц, зря ты пришёл.

Я почувствовал себя глупо: я долго и настойчиво искал Шута, а теперь нашёл и не знал, что ему сказать. Пламя миролюбиво потрескивало в камине, а мы снова замолчали.

— Ты разбираешься в таких вещах… Можно подумать, слухи о лорде Голдене и его постельных предпочтениях правдивы, — заговорил я наконец.

Шут устало вздохнул, плотнее закутался в одеяло и закрыл глаза. Я подумал, что разговор окончен, но после долгой паузы последовал ответ:

— В каком-то смысле это похоже на обладание Уитом. — Голос Шута звучал тихо и ровно, но я заметил, как сильно он сжал пальцами ручку кресла.

— Существуют люди, считающие это ненормальным и противоестественным. Но ты не можешь выбрать, обладать им или нет. Как и не можешь выбрать, кого любить.

Мир вокруг казался сейчас очень хрупким. Я боялся разбить его одним неосторожным словом. Или молчанием.

Слова Шута заставили моё сердце сжаться: мне было слишком знакомо и понятно, о чём он говорил. Когда тебя ненавидят за то, кто ты есть.

Но вместе с этим, меня снедал страх: я всегда знал, кого любит Шут, но всегда боялся себе в этом признаться.

— Ты не отворачивался от меня потому, что я наделён Уитом, — сказал я ему.

Мне вспомнился шут короля Шрюда, избитый Регалом. Хрупкий и несчастный, с синяками на бледном лице. Я не хотел, чтобы подобное повторилось, и не собирался предавать Шута ни при каких обстоятельствах.

— Спасибо, — одними губами прошептал он и посмотрел на меня. В его золотистых глазах отражалось пламя, а из прически выбилась прядь волос.

Я не нашёл, что ответить, и разговор угас.

Мы пили и смотрели в огонь. Шут периодически наполнял наши стаканы, а я подбрасывал в камин поленья. Тишина заполнила комнату, как аромат свечей, и нарушить её с каждой минутой становилось труднее.

— Фитц? Ты правда готов не отвернуться? — сделав очередной глоток бренди, вдруг спросил Шут. Я отметил, что сегодня он пьёт больше обычного.

— Ты самый близкий из всех, кто у меня есть. — Это был честный ответ.

— Знаешь, мне нравится сидеть поближе к огню. — Я не понял, почему Шут сказал именно эти слова, а он поднялся с кресла и устроился на полу между мной и камином. Прямо у моих ног.

Я посмотрел на него сверху вниз. Губы Шута были яркими, тонкие пальцы нервно сжимали полупустой стакан.

Мой друг прислонился лбом к моему колену, закрыл глаза и вздохнул.

— Ах, Фитц. Если бы ты знал, как много для меня значишь, если бы ты знал.

Я только сейчас заметил, что Шут действительно не слишком трезв. Я и сам, похоже, был пьян. И потому, что снова пообещал себе не предавать его, что бы ни случилось, сел на пол и обнял за плечи.

Шут развернулся, взял моё лицо в ладони и прижался лбом к моему лбу.

От него пахло мёдом, абрикосами и спиртом. А я радовался и вспоминал, как мы точно так же сидели у камина и пили бренди в моей хижине. С нами был Ночной Волк, мы были счастливы, и происходящее казалось единственно верным. Воспоминание горчило потерями, и я крепче обнял Шута.

Я закрыл глаза, а он меня поцеловал.

Я чувствовал его нежность и отчаяние, и ответил. Поцелуй получился долгим и страстным. Моё сердце колотилось, я не мог отдышаться, но снова притянул Шута к себе.

Мне не хотелось думать, разумно ли я поступаю. Мне надоело стыдиться других и считать противоестественным то, что было таким правильным. Таким честным и настоящим.

— Шут — выдохнул я, мягко увлекая его на пол. — Любимый.

Оказавшись внизу, он на миг замер, а затем улыбнулся.

— Фитц, доверься мне?

— Да, хорошо, — кивнул я, вспомнил картинки из книги и, кажется, опять смутился.

Шут дотронулся до моих губ, снова улыбнулся и усадил меня в кресло.

— Подвинься ближе к краю и расслабься, — приказал он и поцеловал через одежду мой живот.

Я вздрогнул и невольно придвинулся — ласки Шута оказались слишком волнующими и желанными. Я хотел, чтобы он прикасался ещё. И не только к животу.

Он расстегнул мою рубашку. Его руки были холодными, а губы — неожиданно горячими. Когда его язык тронул мои соски, я задрожал от удовольствия и вцепился в кресло. Тонкие пальцы расстегнули штаны, Шут помог мне спустить их пониже и устроился на полу между моих ног.

— Ах, Фитц, — горячо выдохнул Шут. Он держал себя в руках, но я видел, как он дрожит от волнения, а его глаза почти полностью почернели из-за расширенных зрачков.

Сейчас он казался мне очень привлекательным, я хотел его.

— Ты… Губами? — робко догадался я. — Как в книге?

В ответ Шут улыбнулся и прильнул к моему телу.

Язык моего друга всегда был способен на едкие замечания и блестящие остроты. А сейчас оказалось, что этот же язык может принести наслаждение, о котором я и не смел мечтать.

Ни одна женщина из всех, с которыми я был, не делала для меня того, что сделал Шут.

Я испытывал смесь нежности и благодарности и тонул в удовольствии.

Кажется, я начал стонать. Кажется, я притягивал Шута к себе, схватив за волосы на затылке. Кажется, границы между нами стёрлись, и мы стали по-настоящему близки.

Ближе, чем члены Скилл-группы, и ближе, чем партнёры по Уиту.

Я до сих пор вспоминаю тот вечер со сладкой дрожью. Когда всё закончилось, я откинулся в кресле, пытаясь отдышаться. Шут вытер губы рукавом и прижался к моему бедру. Я позвал его к себе и крепко обнял. Мне ужасно хотелось спать, а Любимый ласково засмеялся и уложил меня в кровать прямо в кабинете Чейда. Почти мгновенно я провалился в сон.

Моя жизнь снова начала меняться.

7

— Фитц, мне необходимо воспользоваться потайным выходом. — Шут только что вернулся в покои лорда Голдена, плотно закрыл за собой дверь и осторожно поглядел в мою сторону.

— Потайным выходом?

«Он что, знаком с тайными коридорами Оленьего Замка?» Я удивился, насторожился, а потом догадался:

— Ты встречаешься с Чейдом?

Шут поправил кружевной манжет, сложил руки на груди и нервно улыбнулся.

— Видишь ли, необходимо подслушать разговор, в котором он не может участвовать: Чейд на приёме, вместе с принцем. Лорду Голдену, кстати, эта беседа также интересна, но, как понимаешь, он на неё не приглашён.

Я хотел спросить напрямую, что ещё Шут делает для Чейда, но сдержался и промолчал. Кажется, я ревновал и чувствовал себя отстранённым.

Мне пришлось отступить в сторону, чтобы пропустить лорда Голдена в комнату слуги.

— Ах, да, — Шут остановился и заглянул мне в глаза, — Лорд Голден плохо себя чувствует и остаток дня намерен провести в своей кровати. Он скажет Тому, что не хочет его видеть, и отпустит до вечера. — Тонкая рука легла на моё плечо, и Шут мягко добавил: — Фитц, тебе не помешает отдых.

Уж действительно. Я чувствовал себя уставшим и никому не нужным.

Ночной Волк покинул меня — эту пустоту в моём сердце не могло заполнить ничто на свете. Мой самый близкий друг был рядом, но прятался за дурацкой маской избалованного лорда, а Чейд занимался политической жизнью Баккипа больше, чем безопасностью Видящих и угрозой, исходящей от Полукровок. А ещё он доверял Шуту то, что не доверял мне, и я злился.