История и философия науки (стр. 27 )

К. Поппер, который начинал свою исследовательскую деятельность как неопозитивист, исходит из положения о противопоставлении теоретических и эмпирических предложений. К эмпирическим предложениям следует относить предложения, описывающие факты, «На земле лежит палка», «23 февраля шел снег» и т. д. Они образуют эмпирическую основу науки. Но могут встречаться и несовместимые между собой эмпирические предложения. Поэтому всякую теорию можно интерпретировать как запрет на существование некоторых факторов, противоречащих эмпирической основе теории. Если язык теории представить в виде общих утверждений, типа: «все сельди рыбы», то в теории будет присутствовать запрет на такого рода утверждения, как «не все сельди рыбы». Поэтому все эмпирические предложения, запрещаемые теорией («А где-то там существует сельдь не рыба»), будут выступать в качестве «фальсификатора» или, как называет их К. Поппер, «потенциальнного фальсификатора». Значение «фальсификатора» в том, чтобы служить индикатором достоверности, приближенности теории к истине. Ведь если подтвердиться, что запрещаемый теорией факт имеет место, то теория будет опровергнута. «Фальсификаторы» называются потенциальными, поскольку направлены на проверку теории. Из понятия «потенциальный фальсификатор» выводится понятие «фальсифицируемость». «Фальсифицируемость», по К. Попперу, это когда у теории «… класс ее потенциальных фальсификаторов не пуст, а точнее, теория способна противоречить фактам»8.

Получается, что несовместимые с теорией эмпирические предложения являют собой источник ее «фальсифицируемости.», поскольку не позволяют представить опору теории в надежном, эмпирическом, истинностном базисе. Но К. Поппер считает, что именно эти несовместимые с теорией эмпирические предложения и есть источник познавательных актов, что эти эмпирические предложения, противоречащие и не совпадающие с теорией, нельзя ни в коем случае отбрасывать. Наоборот, в некоторых случаях даже лучше отказаться от теории, чем от эмпирического базиса.

Процесс фальсификации реализуется следующим образом. Из теории А выводится эмпирическое предложение В (А ® В). Предложение В оказывается ложным, если истинным становится «потенциальный фальсификатор» не-В. Формально эта операция обозначается таким образом: из А ® В и не-В следует не-А, то есть теория А ложна и фальсифицированна. Следовательно, при ложности следствия В мы признаем сфальсифицированной теорию А. Смысл данной схемы еще и в том, что мы не можем фальсифицировать сразу все наше знание, а можем фальсифицировать какую-то его часть.

Если теория фальсифицирована, то она должна быть отброшена. Это решительное убеждение К. Поппера. Если фальсифицированная теория будет оставаться в научном знании, то этим она задержит развитие познания, будет способствовать догматизму и утрате научным познанием эмпирического характера.

Создав концепцию истины на основе принципа фальсификации, К. Поппер возрождает роль и значение философии в задачах опровержения ложного научного знания. Ведь неопозитивисты отказывали философии в праве на истину, утверждая, что ее проблемы не верифицируемы и эмпирически не опровергаемы, а следовательно, она не играет серьезной роли в осмыслении развития научного знания. К. Поппер не соглашается с подобными умозаключениями, полагая, что в философской интерпретации содержится источник таких эмпирических предложений, которые выступают в качестве «потенциальных фальсификаторов». Более того, почти все фундаментальные научные теории появились из метафизических представлений, а значит, подобная особенность формирования теоретического знания не может быть опущена при анализе проблемы истины. Не случайно К. Поппер выводит несколько уровней проверяемости теории: проверяемые в большей степени и проверяемые в меньшей степени. Вторые относятся к метафизическим (философским) теориям. Однако и они в ходе своего становления могут перейти в класс научных теорий, которые проверяемы в большей степени. Тем самым, К. Поппер сделал необходимым осмысление проблемы истины не только в чисто научном плане, но и философском. Это в результате позволяет проводить серьезный критический анализ, реализуемый в философской традиции постмодерна. Здесь исследователи придут к мысли о том, что человек не просто не способен определить, что такое истина (и как непротиворечивость языка, и как соответствие знаний действительности), что такого концепта просто не существует, хотя упоминание о нем возможно.

Постмодернистская концепция истины. Ядро основных идей постмодернистской концепции исходит из постструктурализма. Постструктурализм – общее название ряда подходов в философии и социогуманитарном познании 70-80-х гг., связанных с критикой и преодолением структурализма. Постструктурализм нацелен на осмысление всего «неструктурного» в структуре, на выявление апорий и парадоксов, возникающих при попытке объективного познания человека и общества с помощью языковых структур, на преодоление структуралистского антисторизма и лингвистического редукционизма, построение новых моделей смыслообразования, создание новой практики «открытого» чтения, преодолевающей герменевтические и аналитические модели истолкования, и др.

Все грани и аспекты «изнанки структуры» неравноположены и неравнозначны. Но среди ориентаций внутри постструктурализма одной из самых основных является текстовая реальность. Ее девиз: «Вне текста нет ничего» (или вариант Деррида – нет ничего, кроме текста).

Одной из самых главных задач постструктурализма становится критика западноевропейской метафизики с ее, как считает Ж. Деррида, логоцентризмом, обнаружение за всеми культурными продуктами и мыслительными схемами языка власти и власти языка. Логоцентризму (основной парадигме, по мнению Ж. Деррида, европейской философии, в том числе и в вопросах осмысления научного познания), основанному на идее бытия как присутствия, данности, смысла, единства, полноты и т. д. противопоставляются идеи различия и множественности. Если структурализм допускал, что существуют достаточно четкие модели, обладающие объяснительной силой по отношению к ряду различных текстов, то теперь, с точки зрения постструктурализма, стали полагать, что каждый текст порождает уникальную модель понимания изнутри. Чтобы достичь такого представления, постструктурализму (в лице Ж. Деррида) пришлось нарушить междисциплинарные перегородки и запреты, выходя на уровень тела, действия, события, языка в его особом повороте, позволяющем за антитезой речи и письма увидеть то общее, что делает возможной саму антитетичность: в случае речи и письма это «археписьмо» как предусловие всякой речи и письма, всех вообще дискурсивных различений в культуре, то есть внутри поля возможностей, где нет четко очерченных дисциплин (то есть, где соседствуют все представленные дисциплины без точных своих границ), означивание становится неожиданностью, событием, а не предсказуемым результатом внутрисистемных взаимодействий. Происходят «разборки» и «сборки» текстового поля, или – иначе – деконструкция.

Деконструкция – особая стратегия по отношению к тексту, включающая в себя одновременно и его «деструкцию», и его реконструкцию. Термин «деконструкция» предложен Ж. Деррида как перевод понятия М. Хайдеггера «destruction» - такого переосмысления европейской философской традиции, как традиции метафизики, где главным моментом является не разрушение, а не позитивное смыслостроительство13 (или нахождение того, как позволил бы заметить себе автор, что мы определяем через понятие «истина»).

Чтобы лучше разобраться в деконструкции, правильней было бы обратиться к объекту ее приложения, а точнее к пониманию «текста» (естественно так, как его понимают в постструктурализме). Для постструктурализма текст безграничен. Это абсолютная тотальность. Деррида говорит, что «нет ничего вне текста»: это означает, что текст – не просто речевой акт. Чтобы облегчить свою трактовку текста, он выделяет два подхода к нему: узкий и широкий. В узком смысле текст – это лингвистический феномен, лингвистический в смысле устной и письменной речи. В широком смысле текст не является лингвистическим феноменом. Так, допустим, стол для Ж. Деррида – это текст. То есть то, как он воспринимает этот стол – его долингвистическое восприятие – это уже само по себе текст.

Исходя из такого понимания текста, постструктурализм выводит основной момент деконструкции, ее универсальность, поскольку невозможно находиться вне текста. Следовательно, всякая интерпретация и критика, допускающие внеположенность исследователя тексту, считаются несостоятельными. Этот вывод, в свою очередь, обозначил главную проблему для всех последующих разысканий: как добиться независимого мышления и в конечном счете – внутренней свободы, если наше сознание изначально, через язык, «замусорено» всевозможными клише, принимаемыми как данность?

Осознание подобных детерминант через вдумчивый анализ словоупотребления и привычных выражений и есть самая большая задача деконструкции, ее движущий импульс.

Деконструкция – это не метод интерпретации или критики; это сопротивление метафизичности текста, организуемое на его же поле и его же средствами. В тексте выделяются маргинальные, подавляемые мотивы, противонаправленные по отношению к основному направлению. Для более четкого анализа текста, для большей его сопротивляемости Ж. Деррида использует философскую категорию «археписьмо», введенную автором в труде «О грамматологии». Определения археписьма носят отрицательные свойства: археписьмо лишено присутствия, центра, оно не может быть объектом мысли, не несет в себе метафизической сущности. Зато оно создает предпосылки для любой коммуникации и, что самое важное, для возникновения смысла. Археписьмо является идеальной моделью, управляющей всеми знаковыми системами, и в том числе устной речью.

Археписьмо – движущий импульс процесса бесконечного замещения знаков, их постоянного перекодирования, непрестанного порождения значимых различий. Одна из функций его – указание на нераскрытые нюансы, на «темные» места в тексте. Вообще, непонятность, у Ж. Деррида, - это субстанциональное свойство текста, письма. Текст невозможен без загадочности, ибо в его устройство входит механизм торможения: произвольность всегда будет порождать новые тропы, «естественная демократизация письма, например, фонетизация, немедленно требует тайного коррелята нового языка, нового письма, от частого применения вуаль делается прозрачной, незаметной, что подсказывает изобретение нового покрова»14. Получается, что в ситуации безраздельной власти языка главная деятельность – критика. Но критика – это ловушка, так как критик вынужден как бы приносить себя в жертву, попадаться, убедительности ради, в демонстрируемые им же капканы, ибо язык не в состоянии говорить о языке, так как существует сопротивление языка. Деконструкция, получается, - это теория, доказывающая невозможность теории.