Планы занятий 1 цикл «Феномен народной художественной культуры в контексте сохранения и развития института семьи» (стр. 6 )

И если вникнуть в ход этого «строительства», то станет очевидно, что тот духовный мост, который православие стало возводить между человеком и Богом строился весьма своеобразно, а сформировавшееся двоеверие, которое постоянно отмечается во множестве работ, посвященных этой тематике, интерпретируемое как синтез язычества и христианства, изначально происходило не столько от конфессиональной терпимости, о которой упоминает А. Панченко, сколько от огромного разрыва между высшими слоями и простонародьем, продолжающим жить по сложившимся веками традициям и устоям. «В самом деле – пишет А. Панченко – есть три вехи на пути человека – рождение, брак, смерть. Их обрядовое обрамление необходимо и достаточно для оценки религиозной и культурной ориентации общества» (30).

Эти три вехи по церковным правилам Древней Руси непосредственно касались исключительно социальной элиты. И правила эти, по мнению исследователей, касались и детей, и внуков, и правнуков Владимира. И венчание, и крещение ребенка, и похороны с отпеванием – все это происходило на уровне княжеского двора и его приближенных. В народе продолжали играть свадьбы, оплакивать своих мертвецов и принимать новорожденных по старым языческим обрядам. В архиве кафедры русской литературы Московского педагогического государственного университета хранятся материалы, дающие представление о поэзии семейных обрядов. Вот как описывается одна из составляющих свадебного обряда - выбор жениха.

«Ну вот, к этой девушке, потому что семья зажиточная была, приезжали семь раз сваты. И на седьмой только мать отдала ее за достойного человека.

Если приезжают сваты и им сразу не отказывают, то девушку-невесту приглашают с беседы (обычно к вечеру приезжали сваты, а она в это время на беседе гуляла). Стучат: «Нюрка, беги, там к тебе сваты приехали!»

Значит, она должна была одеться – ну, не в праздничную, но в парадную одежду. Должна была приготовить чай и сватам подать чай.

Там как раз, в Кологриве-то, имеются все названия всевозможных тряпиц, полотенец. Вот «ширинка» называется широкий лоскут ткани, обвитый бранным тканьем. И по этой ширинке, по ее белизне (потому что лен серый, а ширинка должна быть белая)судили, какова невеста (на этой ширинке подают снедь). Это уж первая примета: та ли самая белизна льна – трудолюбива ли невеста? Она себя показывает, угощает чаем и показывает себя. И вот семь раз угощала чаем.

А после чаепития приглашаются родственники невесты посмотреть добро жениха, стоит ли отдать ее туда. Без невесты, конечно, едут. Смотрят амбар, смотрят конюшни, дом, все хозяйство.

Оне, говорит, мои родители поехали туда в первый раз. Все было хорошо, да колодец глубокий слишком. И колодец-то в огороде, близко, да слишком глубок был.

- Ну так что же? <невеста>

- А я, - говорит <мать>, - не на то тебя, девонька, родила, чтобы ты всю жизнь воду таскала на это крепкое хозяйство и не смогла посмотреть в небо на солнышко»(31).

И далее подробно описывается, почему родители отвергали женихов. Крестьянская обстоятельность отражена в этом тексте, расчетливость, серьезный подход к такому важному шагу в жизни, как свадьба. Это не соответствует традиционным представлениям о вечном «хаосе» в душе русского человека, его неспособности благоустраивать свой быт, стремиться к порядку, к налаженной и разумной жизни. 

В русском фольклоре сохранились песни, посвященные сговору, утру свадебного дня, свадебному пиру, молодоженам. Так поэтично описывает русская песня сговор:

Добрый молодец-сударь,

Что Иван-государь,

Ой люли, ой люли,

Что Иванович.

Он махнул-стеганул

Шелковой плеткою,

Ой люли, ой люли,

Шелковой плеткою.

- Ты лети, соловей,

Высоко и далеко,

Ой люли, ой люли,

Высоко и далеко.

Не высоко, не далеко –

Ко тещину ко двору,

Ой люли, ой люли,

Ко тещину, ко двору.

Ко тещину, ко двору,

Ко тещиной горнице,

Ой люли, ой люли,

Ко тещиной горнице.

Ко тещиной горнице,

Прямо к Марье под окно,

Ой люли, ой люли,

Прямо к Васильевне (32).

Соловей должен полететь к любимой, потому что только эта птица способна выразить в песне подлинную любовь. В этом образе, созданном народом, подчеркивается значимость песни, музыкального слова для Древней Руси. И вновь эстетическое начало, понятие подлинной Красоты, просвечивает через незамысловатую ткань старинной песни. В русской песне представление о  Красоте как важнейшей составляющей жизни соединяется с представлением о Любви.

Виноград в саду цветет,

Виноград в саду цветет,

А ягода, а ягода созревает,

А ягода, а ягода созревает.

Виноград-то – Иван-сударь,

Виноград-то Иван-сударь,

А ягода, а ягода – свет Прасковья его,

А ягода, а ягода – свет Ивановна его.

Люди в див дивуются,

Люди в див дивуются:

Что за дети хороши,

Уродились хороши;

Что за дети хороши,

Уродились хороши!

Дай им Бог совет-любовь,

Дай им Бог совет-любовь,

Во совете, во любови

Хорошо надо пожить,

Во совете, во любови

Хорошо надо пожить! (33).

В этой песне ярко отражено чувство радости бытия: с виноградом и ягодой, наполненными жизненными соками, сравниваются в песне молодожены, которым нужно жить «во совете, во любови», чтобы выполнить свою миссию на земле. Многие из традиций, созданных народом, живы по сей день. Так, А. Афанасьев напоминает, что «не так давно в Калужской губернии существовало обыкновение, по которому парень, задумавший жениться, обязан был вытащить из воды венок полюбившейся ему девицы. Таким образом, зелень и цветы играют главную роль на веселом празднике Весны; ее благотворное влияние именно в том и выражается, что мать сыра-земля, словно юная и прекрасная невеста, рядится в роскошные уборы растительного царства» (34). Это подтверждает то, что крещение не стало отречением, что живое ощущение единения с природой, с ее живительной силой осталось в недрах русской культуры, преображаясь в новые образы, в новые одежды, но, сохраняя при этом сущность мировосприятия русского человека.

Но и в княжеских дворах трансформируются старые языческие обряды. Так, еще в ХIV веке соблюдался вывоз усопшего на санях. Именно так хоронили московского митрополита Петра, а также князей и царских особ. Анализируя многочисленные литературные источники, А. Панченко приходит к выводу, что «христианизированное» пространство в древности ограничивалось храмом, а вне храма существовало пространство мирское, которое продолжало жить по отеческим законам. Сосуществование «обычая» и «закона» исследователь усматривает и в том, что все князья продолжали именоваться своими мирскими именами, а не теми, которые были им даны при крещении («двоименность») и даже канонизированы были тоже  под мирскими именами. Это является свидетельством того, что очень часто в антитезе «обычая» и «закона» очень часто перевешивал обычай.

Конфессиональная терпимость, о которой упоминает А. Панченко, несомненно существовала по отношению к социальной элите. И действительно, существует предание о том, что Феодосий Печерский, посетив князя Святослава, был чрезвычайно огорчен тем, что услышал игру гусляров, пение, все то, что церковь называла «бесовщиной», наследием язычества. Феодосий укорил князя, но не потребовал от него, чтобы это не происходило никогда, а лишь просил, чтобы при нем эти «игрища» не происходили, что и было выполнено. В статье «Красота православия и крещение Руси» А. Панченко в качестве примера культурного сосуществования «обычая» и «закона» приводит «Поучение» Владимира Мономаха, получившего при крещении имя Василий.

Анализируя текст «Поучения» исследователь приходит к выводу, что первая часть, состоящая почти сплошь из цитат, действительно написана «Василием», призывающим к покаянию, добру и милости. Но вторая часть, в которой мощно проявляется характер воина и охотника, очень похожего на своего прапрадеда Ярослава, явно принадлежит «Владимиру». «Достаточно прочесть о том, как он сек и метал в воду половецких князей и витязей, - пишет А. Панченко – дабы убедиться, что в княжем ремесле, в мирском поведении Десятисловие и Нагорная проповедь им нимало не учитывались»(35). 

А. Панченко очень точен в портрете Василия - Владимира Мономаха, который сочетает в себе антитентичное единение закона и обычая. Он вполне искренне обращает к христианским ценностям своих подданных, поскольку так и должен поступать мудрый правитель, но при этом сам остается верен традициям, сложившимся на Руси. И поэтому А. Панченко приходит  к выводу, что «крещение не было отречением. Русь создала свой вариант Православия, терпимый и открытый, создала сложную и «равновесную» культуру. Это одушевленная оптимизмом культура породила выдающиеся памятники искусства, создала непреходящие ценности» (36).

В этом высказывании русского ученого, знатока и тонкого ценителя русской литературы и истории, есть несколько очень важных положений, требующих осмысления. Первое – «крещение не было отречением». Это очевидно. Именно этим и объясняется возможность сохранения бесценных пластов народной культуры, сложившейся к ХI веку. Второе – «Русь создала свой вариант Православия, терпимый и открытый». Действительно ли культура русского народа легко и безболезненно соединилась с  новой православной верой? Это положение требует детального изучения, только тогда можно понять, как происходил процесс синтеза старого и нового. Третье – «Русь<…> создала сложную и «равновесную» культуру». Это очевидно, но чрезвычайно важно проследить, как эта сложная культура достигла равновесия в антитезе традиции и новации. И, наконец, четвертое положение, заключающееся в том, что эта «одушевленная оптимизмом культура породила выдающиеся памятники искусства, создала непреходящие ценности».

При всей очевидности этого положения, оно  открывает огромный простор для размышлений о смыслах и ценностях отечественной культуры. О тех корнях, которые позволили ей сохранить оптимизм и способность к саморазвитию. О тех внутренних силах, которые на протяжении веков, несмотря ни на какие внешние обстоятельства, сохранять верность своим эстетическим и этическим идеалам. 

Вопросы и задания для самостоятельной работы

1.Что есть личность в пространстве отечественной художественной культуры?