Математика и опыт (стр. 33 )

Конечно, не составит труда увидеть ряд серьезных отличий между опытом наблюдения и опытом истолкования, Наиболее важным является, по-видимому, отличие в способе связи между общей гипотезой и частными фактами. Если для опыта наблюдений эта связь так или иначе осуществляется благодаря некотором дедуктивной процедуре, то при истолковании явно требуется нечто иное. Я не буду сейчас входить в детальное рассмотрение герменевтической техники, в рамках которой может быть описана требуемая связь. Замечу, однако, что интересен вопрос о статусе такой связи. Следует ли рассматривать ее как некоторую априорную схему или как результат какого-то опыта? Если верно последнее, то что это за опыт? Является ли он опытом истолкования или каким-то другим? Все эти вопросы, к сожалению, приходится оставить пока открытыми.

Можно было сказать еще и о различии в порядке наблюдении частностей и выдвижении гипотезы о структуре целого. При понимании текста исходная гипотеза о его смысле предшествует чтению текста и, соответственно, анализу частей. При наблюдении к естественных науках и в повседневной жизни вроде бы получается наоборот: частные факты предваряют гипотезу. Последняя оказы-

442

вается обобщением многообразия наблюдаемого материала. Нуж­но сначала пронаблюдать нечто, чтобы потом найти объясняю­щую гипотезу. Однако это различие при внимательном взгляде оказывается весьма условным. Легко видеть, что когда мы описываем опыт наблюдения, начиная его описание с самих наблюде­ний, мы описываем лишь фрагмент этого опыта. Наблюдение всегда имеет некоторый контекст. Всякому единичному наблюдению предшествует какое-то предварительное знание, какая-то исход­ная гипотеза. Например, мое наблюдение, состоящее в том, что прохожие на улице идут с раскрытыми зонтиками, требует предварительного знания о том, что такое зонтик, как он выглядит и дня чего используется.

Таким образом, оказывается, что круговое движение от гипотезы к наблюдениям и обратно (или, напротив, от наблюдений к гипотезе и обратно) есть единичный цикл, минимальный блок совокупного опыта. Последний же представляет собой постоянно возобновляюшееся движение, устроенное весьма сложно. Оно состоит из множества циклов, либо следующих друг за другом, либо встроенных друг в друга. Интересно то, что в этом совокуп­ном опыте опыт истолкований переплетен с опытом наблюдений. Они не существуют друг без друга. Выделение каких-либо наблюдаемых фактов и их обобщение в гипотезах возможно лишь при условии предварительного знания, которое возникает не только и не столько в результате наблюдений, сколько в результате обуче­ния. Оно же осуществляется как опыт истолкования.

Опыт как взаимообмен между тремя мирами

Описанная здесь ситуация вполне релевантна попперовской концепции трех миров. Все, что мы выделили в качестве содержа­нии знания, возникающего в результате опыта, весьма естествен­но «располагается» в этих трех мирах. Первый мир — это мир наблюдаемых физических объектов. Второй мир содержит то, что наблюдается, понимается и воображается. Наконец, третий мир изучает все гипотезы, ставшие достоянием сообщества. Все упомянутые нами выше общие постулаты, метафизические предпосылки, правила вывода — короче, все то, что возникло благода­ри совокупному опыту поколений и зафиксировано традицией, состовляет содержание третьего мира.

Обратившись к попперовской терминологии, мы можем назвать опыт процессом взаимодействия трех миров. Он состоит в циркуляции определенных содержаний между тремя мирами, при­чем содержание второго и третьего миров, возникающее и меняющееся в ходе такой циркуляции, называется, по определению,

443

эмпирическим. Слово “циркуляция” отнюдь не является случай­ным, поскольку, напомним, речь у нас идет о круге как основной форме опыта.

Важно заметить, что обязательным «участником» этой цир­куляции является второй мир. На этом следует остановиться подробнее. Прежде всего ясно, что ни один из миров сам по себе никакого опыта не создает. Описанное нами круговое дви­жение, естественно, невозможно в пределах одного только пер­вого или одного только третьего мира. Необходимой частью опыта является трансляция содержаний из первого мира во вто­рой (посредством наблюдения) или из третьего мира во второй (посредством понимания). Сами термины «наблюдение» и «по­нимание» относятся ко второму миру. Возможен ли опыт, осуществляемый только в пределах второго мира? На первый взгляд кажется, что да. Разного рода самонаблюдение, интроспекция, самоанализ могут представляться примером такого опыта. Однако это не так. Прежде всего потому, что вообще никакой опыт не обходится без обращения к третьему миру. Мы уже обращали внимание на то, что всякое наблюдение происходит в контексте некоторого предварительного знания («предрассудка», как сказал бы Гадамер). Самонаблюдение не является исключением. Свои переживания я наблюдаю и анализирую в рамках некоторых предварительных соображений3. Кроме того, подвергая наблюдению самого себя, я переношу то, что наблюдаю, впервым или в третий мир. Мы еще остановимся на этом переносе, когда будем обсуждать содержание второго мира.

Итак, опыт невозможен в рамках одного, изолированноя мира. Кроме того, невозможно прямое взаимодействие между первым и третьим миром. Всякое знание о физических объектах «попадает» в третий мир, став предварительно частью некоторо­го ментального состояния, чьего-то личного переживания.

Невозможно ограничить опыт взаимодействием первого и второго миров. Это обстоятельство мы уже отметили, когда указывали на контекстуальный характер любого наблюдения. Пред - варительные знания, из которых исходит наблюдающий, суть гипотезы, относящиеся к третьему миру.

Можно, наверное, сказать, что герменевтическая процедура (такая, например, как истолкование литературного текста) есть взаимодействие между вторым и третьим мирами. Однако здесь невозможно обойтись без первого мира, поскольку всякий текст существует лишь с помощью физических носителей (типографс­кая краска на бумаге, зарубки на камне, пучок электронов в мо - ниторе и т. д.).

444

Так что всякий опыт обязательно распространяется сразу на три мира. И все же при его осуществлении центральным оказыва­ется второй мир. Поппер справедливо отвел ему роль посредника между двумя другими мирами. Однако, на мой взгляд, он несколько недооценил его роль, рассмотрев его, скорее, как вспомогательное средство для формирования третьего мира.

Значимость второго мира обнаруживается при попытке выяс­нить более точно, что представляет собой каждый из миров. Вы­ясняется, что именно второй мир можно определить более или менее точно, тогда как первый и третий мир можно описывать, лишь апеллируя к содержанию второго. Попробуем для начала сказать что-нибудь определенное по поводу первого мира. Утверж­дение, что он представляет собой мир физических объектов, следу­ет рассматривать лишь как туманный намек, призванный создать у читателя предварительное и весьма неточное представление о чем-то, что будет далее обсуждаться. Термин «физический объект» может обозначать все что угодно. Говоря о первом мире, Поппер, очевидно, указывал на нечто, называемое «объективной реаль­ностью», на то, что «на самом деле существует». Понятно, что все ни выражения никакой ясности не добавляют. Интуитивно ясно, с другой стороны, что речь здесь должна идти о некоторых онтологических допущениях, которые могут позволить населить первый мир самыми разными сущностями. Строгий позитивист ограни­чит его содержание физическими событиями, материалист поме­стит там материальную субстанцию, платоник увидит в нем идеи, нсрующий человек — Бога. Сами же онтологические допущения обитают, очевидно, в третьем мире. Так что мы не имеем возмож­ности описывать первый мир сам по себе. Необходимо найти подходяшую теорию в третьем мире, чтобы затем получить некоторое представление о первом. Сказанное, кстати, вполне корреспонди­рует с нашими соображениями, касающимися структуры опыта: всякое наблюдение возможно лишь в рамках заранее сформулированных предположений.

Итак, первый мир существует лишь вместе с третьим. Но что представляет собой третий мир? Здесь обнаруживаются новые сложности. Ни один объект третьего мира не существует в действи-тельности. Ни в каком месте и ни в какое время невозможно обнаружить теорему, гипотезу или постулат. Можно обнаружить  книжки, в которых они записаны, но они принадлежат не к третьему миру, а к первому. Можно предположить, что они существую на манер платоновских идей, но тогда это тоже первый мир, рассмотренный в рамках определенных онтологических до-пущений. Иными словами, третьего мира вообще не существует, хотя, с другой стороны, мы обязаны признать некую особую сферу

445

объективного знания, отличную как от познаваемых объектов, так и от личных переживаний.

Определенность в понимании первого и третьего миров возникает только при обращении ко второму. Он, на мой взгляд, не просто играет роль посредника, но занимает центральное положение между двумя мирами. Именно в нем объекты третьего мира становятся действительными, а объекты первого — онтологичес­ки определенными. Причем и то и другое получается благодаря опыту. Поэтому, чтобы выяснить, как опыт создает связь трех миров и сообщает им определенность, нужно рассмотреть содер­жание второго мира.

Сделать это, как мне кажется, легче, чем пытаться выяснять, что составляет первый и третий миры. Содержание второго мира это ментальные состояния, или состояния сознания, находящегося в постоянной связи с двумя другими мирами. Важно то, что обращаясь к структуре этих состояний, мы не должны заранее предполагать наличие двух других миров.

Второй мир и интенциональность

Здесь мы приходим к проблеме, уже многократно обсуждавшейся в философии сознания: существует ли какое-либо фундаментальное свойство ментального, которое можно было бы положить в основу его определения? Иными словами, можно ли точно указать, пользуясь попперовской терминологией, какого рода сушности следует относить исключительно ко второму миру? Выясняя это, следует иметь в виду, что второй мир вовсе не является конгломератом психических состояний, обнаруживаемых путем самонаблюдения. Второй мир есть посредующее звено между двумя другими мирами, и, следовательно, сущности второго мира должны быть прямо задействованы в том взаимообмене, которым мы назвали опытом. Это значит, что нам нужно указать такие ментальные состояния, форма которых обеспечивала бы их причастность к содержанию первого или третьего мира. Таковы состояния, которые Дж. Сёрль назвал интенционсыьными4.

Если кратко определить интенциональность, то ее можно назвать содержательностью переживания (или ментального состояния). Переживание интенционально, постольку поскольку являеся переживанием чего-то. Например, знание о чем-то, понимание чего-то, желание чего-то и т. д. Сёрль указывает, что не всякое ментальное состояние интенционально. Неинтенциональны, ни пример, немотивированный страх или эйфория5. Такого рода состояния, на мой взгляд, нет смысла относить ко второму миру Последний должен состоять исключительно из интенциональных

446

состояний. Чуть позже мы вернемся к этому утверждению и попы­таемся более тщательно обосновать его. Но прежде нужно рассмот­реть два вопроса. Во-первых, какова структура интенциональных состояний? Во-вторых, как участвуют ингенциональные состоя­ния во взаимодействии миров, иными словами, каково место ин-тснциональных состояний в опыте?

Исчерпывающий ответ на первый вопрос имеется в указанной статье Сёрля. Нам лишь достаточно указать, что интенциональное состояние включает две состааляющие. Будучи содержательным переживанием, оно подразумевает, во-первых, характер этого пе­реживания, а во-вторых, то, на что направлено это переживание. Если я хочу пить, то характер переживания (называемый также мюкутивной силой) — желание, а направленность переживания — но желаемая ситуация, которую можно выразить предложением “Я пью”. Это последнее и составляет содержание моего пережива­нии. Следуя Сёрлю, мы будем называть его пропозициональным

Итак, структура интенционального состояния включает единство двух аспектов — иллокутивной силы и пропозиционального содержания. Именно эта структура и создает то, что называется итенииональностью.

Если вернуться к прежнему определению («направленность на обьект»), то с учетом рассмотренной структуры его следовало бы исправить и назвать интенциональность направленностью на ситуацию. Именно ситуация (а не объект) корреспондирует с про­порциональным содержанием, которое всегда выражается утвердительным предложением. Это обстоятельство позволяет устано­вим, формальный критерий отличия интенционального состояния от любого другого ментального состояния. Например, состояние боли не является интенциональным, хотя мы и можем сказать, что болит всегда что-то. Однако выражения «Я хочу пить» и «У меня горло» при внешнем сходстве оказываются существенно- различными. Первое, как мы видели, позволяет выделить некую ситуацию в качестве пропозиционального содержания. Второе сделать этого не позволяет. Нельзя сказать, что горло есть пропозициональное содержание для состояния боли, поскольку словом “горло” не описывается никакая ситуация.

Интенциональная актуализация ситуаций третьего мира

Теперь мы можем вернуться к вопросу о содержании первого миров. Из сказанного ясно, что определенность этого может возникнуть лишь благодаря соотнесенности со вторым миром. Последнее же означает, что всякая ситуация, имею-

447

щая место в «реальности» (т. е. в первом или третьем мире), есть не что иное, как пропозициональное содержание некоторого ин-тенционального состояния.

Для ситуаций третьего мира этот тезис обосновать довольно просто. Все, что претендует на статус таких ситуаций, становится действительным лишь тогда, когда кто-то понял и знает. Матема­тическая теорема существует (как теорема, а не как следы типо­графской краски на бумаге) лишь в сознании того, кто, прочтя некий текст (или услышав некую речь), понял, в чем она состоит. Иными словами, теорема обретает действительность, будучи встрое­на в некоторое интенциональное состояние, обладающее иллоку­тивной силой понимания, знания, убежденности и т. п. Вне вся­ких интенииональных состояний она является лишь возможным пропозициональным содержанием. Здесь уместно вспомнить ус­тановленный Аристотелем факт, что всякая актуализация тожде­ственна оформлению. Действительным является лишь сочетание материи и формы, оформленное содержание. Чистого содержа­ния, лишенного формы, не существует в действительности. Его можно назвать чистой возможностью, которая являет себя, лишь будучи особым образом оформлена. Так и ситуация третьего мира, если ее никто не мыслит, не понимает, не описывает, — только возможность, только материя возможного знания, которая станет действительностью благодаря оформлению. Какая же форма нужна для такой актуализации? Из сказанного ясно, что это интенцио­нальность. Ситуация третьего мира становится действительной, обретая статус пропозиционального содержания интенционального состояния. Интенциональность есть та форма, в которой суще­ствует всякое объективное знание.

Конечно, любая ситуация третьего мира, т. е. всякая теорема, научная теория, правило вывода, стихотворная строка, имеет соб­ственную форму. Например, форму высказывания, заданную грам­матикой используемого языка, поэтическую форму, определяе­мую стихотворным размером, и т. д. Но такого рода формы еще не в состоянии актуализировать оформляемое ими содержание. Они необходимы, но недостаточны для актуализации. Важно заметить, что сами эти формы полностью принадлежат третьему миру и могут быть представлены в качестве его содержания. Они как раз и являются примерами тех «локально априорных» форм, о кото­рых мы говорили ранее. Существенной чертой таких форм явля­ется возможность их представления в виде некоторых содержа­тельных пропозиций, описывающих, например, структуры языка или поэтической речи.

Достаточным условием актуализации является интенциональ­ность. Именно она сообщает действительность любой ситуации

448

третьего мира. Обретение интенциональности есть синоним акту­ализации. Интенциональность, следовательно, есть некая предель­ная форма, благодаря которой совершается окончательное оформ­ление всякой ситуации третьего мира.

Статус интенциональности

Возникает естественный вопрос: не является ли сама интенциональность ситуацией третьего мира, имеющей содержательное описание и актуализируемой во втором мире? Ничто не мешает ответить на этот вопрос положительно. Однако, став ситуацией третьего мира, интенциональность занимает в нем какое-то осо­бое положение. Если «обычная» ситуация третьего мира актуа­лизируется в результате личного понимания и после этого стано­вится достоянием субъекта понимания, то с интенциональностью происходит нечто иное. Обратимся к примерам. Узнав из книжки теорему Пифагора, я «извлекаю» ее из третьего мира в качестве некоторой ситуации. После этого я могу использовать эту теорему в качестве общей, формы при понимании (актуализации) иных ситуаций — разного рода частных случаев метрических соотноше­ний в прямоугольных треугольниках. Возможность такого исполь­зования и означает, что теорема стала моим достоянием. Несколько иначе обстоит дело с более общими принципами. Упомянутый выше принцип непрерывности, например, также используется мною как форма при рассмотрении весьма широкого класса ситуа­ций (как третьего, так и первого мира). Однако я (как и многие мои современники) могу даже не сознавать, что пользуюсь этим принципом при оформлении каких-то частных содержаний. Я об­ращаюсь к нему как к очевидности и только в крайних обстоя­тельствах могу поставить его под сомнение и задаться вопросом о его происхождении. Однако он вовсе не присущ мне изначально. Я усвоил его в ходе некоей социальной практики, скорее всего благодаря тому, что постоянно сталкиваюсь с его действием при решении разнообразных математических, естественно-научных или повседневных проблем. Вероятнее всего, что я не сам его открыл, а он присутствует в известных мне решениях множества задач, про которые я читал в книгах, которые объясняли мне в юности мои учителя и т. п. Эта форма навязана мне социумом, культурой, историей. Я бессознательно извлек ее из третьего мира и пользу­юсь ею, пока есть возможность.

Так ли обстоит дело с интенциональностью? Здесь приходится констатировать некоторое различие. Извлечение любой ситуации из третьего мира необходимо носит интенциональный характер, даже если я извлекаю оттуда интенциональность. Независимо

449

от того, сознательно или бессознательно я что-то усваиваю, я обязательно оказываюсь в некотором интенциональном состоянии. Поэтому, совершая любой акт понимания, актуализируя любое содержание, я уже обладаю интенциональностью как заранее присутствующей формой. Не будь этого, из третьего мира во второй вообще ничего не попало бы. Равно как и из первого. Ниже мы еще поговорим о статусе такой формы, а также попытаемся установить, является ли интенциональность единственной формой такого рода.

Общее и форма как ситуации третьего мира

Пока что мы говорили об актуализации содержаний третьего мира. Сказанное, как может показаться, едва ли может быть отнесено к первому миру. Прежде всего потому, что ситуации первого мира (в этом должно состоять его принципиальное отличие oт третьего) существуют актуально независимо от интенциональных состояний. Они не нуждаются (вроде бы) в установлении отмойте ний со вторым миром, для того чтобы стать действительными. Однако существование ситуаций первого мира все же не столь безразлично к интенциональности, как кажется на первый взгляд. Чуть ниже мы попытаемся обосновать этот тезис, но прежде нам потребуются некоторые уточнения по поводу использованных здса терминов «общее», «форма» и «ситуация».

Ясно, что всякая форма есть нечто общее. В одной и той же форме могут существовать различные содержания. Этот тезис легко пояснить с помощью алгебраического примера. Содержащее переменные выражение задает форму, которая является общей для многих выражений. Например, в тождестве (х + у)2 = х2 + 2ху + у2 вместо переменных можно подставлять числа и другие алгебраические выражения. Эти переменные можно рассмотреть как зарезервированные пустые места, а потому записанное тождество есть не что иное, как форма. С другой стороны, его можно рассматривать как общее суждение, справедливое для многих частных случаев.

Приведенный пример показывает, что верно и обратное yтверждение: не только всякая форма есть общее, но и общее — это всегда форма. Парадигмой общего суждения, собственно, и является выражение, содержащее переменные. Физический закон, математическая теорема или методологический принцип (типа принципа непрерывности) всегда могут быть рассмотрены как форма, в которой нам предстают некоторые частные содержания. Мы всегда наблюдаем их на примерах — в конкретных геометрических фигурах, описаниях физических явлений и т. п.

450

  Важно, однако, то, что все общие утверждения (а следова­тельно, и формы) принадлежат третьему миру. Они суть плоды мыслительной деятельности, они устанавливаются, формулиру­ются, сочиняются, понимаются людьми. Иначе говоря, все эти общие принципы, законы и т. д. представляют собой гипотезы и составляют основу знания. Я не хочу утверждать, что они не могут оказаться и в первом мире (об этом мы еще скажем), но их нали­чие в третьем очевидно. Они представляют собой ситуации третьего мира, обусловливая положение дел именно в нем. Как мы уже установили, все эти ситуации существуют лишь в возможно­сти и актуализируются, став пропозициональным содержанием некоторого интениионального состояния. К сказанному следует добавить, что в этом вообще можно видеть определение ситуации.  этим словом следует называть то, что является пропозициональным содержанием. Именно оно составляет положение дел, составляю­щее предмет знания, понимания, уверенности и т. п.

Ситуации первого мира и роль онтологических допущений

Сказанное в предыдущем разделе верно и в отношении первого мира. Ситуацией первого мира является то, что становится пропозициональным содержанием. Иными словами, содержание первого и третьего миров обретает форму интенциональности и именно в этой форме рассматривается как ситуация. Сразу же, однако, бросается в глаза различие между ними: ситуация первого мира не нуждается в том, чтобы принимать форму интенциональности. Если первый мир — это мир, существующий совершенно независимо от всяких проявлений ментальности, то его ситуации существуют актуально сами по себе и лишь отражаются в пропозициональных содержаниях интенциональных состояний, но отнюдь не определяются ими. В этом можно усмотреть коренное отличие первого мира от третьего. Однако при попытке установить, что это за сущие сами по себе ситуации, возникают большие трудности.

Этот вопрос можно сформулировать и иначе: из чего состоит первый мир? Действуя в рамках установленных нами представлений о третьем мире, мы можем начать это выяснение с вопроса: из чего он не состоит? И первое, что можно сказать по этому поводу, — он не состоит из гипотез. Утверждать это даже как-то странно, поскольку мысль о том, что гипотеза сама есть некоторая реальность, актуально существующая наряду с видимыми и осязаемыми предметами, едва ли кому-то придет в голову. Гипотезы «живут» в третьем мире. Они более или менее точно описывают ситуации первого мира, но сами там никак не находятся6.

451

Легко выяснить, впрочем, что и первая сущность также не может находиться в первом мире, поскольку она тоже — гипотеза. Вся­кая устойчиво существующая во времени вещь, обладающая каче­ствами и являющаяся в восприятии, есть лишь мысленная конст­рукция, предназначенная для объяснения ряда взаимосвязанных ситуаций. Сказанное, на мой взгляд, достаточно убедительно по­казано еше Расселом. Вспомним его известный пример с мисте­ром Джонсом7. Допустим, пишет Рассел, у вас есть друг, которою зовут мистер Джонс. Удавалось ли вам, однако, видеть когда-либо нечто, что было бы мистером Джонсом самим по себе? Едва ли. Все, что вы видите, — это ряд разнообразных ситуаций, связан­ных чем-то общим. Вы можете вспомнить мистера Джонса в дет­стве, увидеть, как он выражает недовольство по поводу опоздания завтрака или как он принимает известие о присвоении ему титула сэра. Все это — весьма различные ситуации. Однако все они, а также множество других обладают весьма устойчивой совокупно­стью общих признаков. Эта совокупность общих признаков, т. е. то общее, что присуще множеству единичных ситуаций, и есть мистер Джонс сам по себе. Утверждение о непрерывном существо­вании во времени такой вещи, как мистер Джонс, есть гипотеза, объясняющая появление при определенных условиях известных нам признаков. Конечно, это очень хорошая гипотеза. Она позво­ляет делать очень точные прогнозы. Однако она все равно остается гипотезой.

Если рассуждать так, то содержанием первого мира не явля­ются ни пещи, ни объекты, ни субстанции. Первый. мир состоит из ситуаций, положений дел, ограниченных в пространстве и вре­мени и выражаемых в определенных пропозициях. К вопросу о пропозициях мы скоро вернемся, а пока попробуем подвести про­межуточный итог. Получается, что мы свели содержание первого мира к крайней неопределенности. Поскольку первый мир — это независимая ни от какой ментальности реальность, то его ситуа­ции не подразумевают никакого мыслительного конструирования. Но что это за ситуации? Как их определить? Как установить их границы? Всякая попытка установить, где кончается одна ситуа­ция и наминается другая, обнаруживает условность этих границ. Если, глядя на сидящего за завтраком мистера Джонса, я на не­сколько секунд отвлекся от этого зрелища, то какая ситуация воз­никает после этого? Та же самая иди уже другая? Ясно, что вре­менные и пространственные границы ситуации устанавливаются неким контекстом, они должны соответствовать целому ряду до­пущений. Для нас сейчас даже не важно, какого рода могут быть эти допущения и как они определяют ситуацию. Важно лишь то, что ситуация также оказывается результатом мысленного конст­руирования.

452

В результате первый и третий миры сильно сближаются. Ока­зывается, что мы не можем указать что-либо, что безоговорочно относилось бы к первому миру. Все, на что только ни падает наш взгляд, тут же попадает в разряд мысленных конструкций, гипотез. Поэтому еще раз следует вспомнить о том определении ситуации, которое мы использовали, говоря о третьем мире. Ситуацией на­зывается то, что выражается в пропозициональном содержании интенционального состояния. Поэтому не может быть никаких ситуаций самих по себе, «абсолютно реальных» ситуаций, суще­ствующих независимо от всякой ментальности. Придав некоему содержанию форму интенциональности и выразив нечто в виде пропозиции (пропозиционального содержания), мы устанавлива­ем границы ситуации. Ситуация становится ситуацией только бла­годаря приобщению ко второму миру. Но, устанавливая границу ситуации, мы создаем мысленную конструкцию. Она уже не есть нечто просто данное, но нечто сконструированное.

Более того, с учетом всего сказанного получается, что всякая ситуация — обшая. Любая пропозиция носит обший характер. Это ясно, например, из того, что всякое описание может уточняться. Если, допустим, я говорю, что идет дождь, то я всегда могу уточ­нить свое описание применительно к происходящему, сказав, что идет сильный дождь, идет моросящий дождь, который едва ли скоро закончится и т. д. Получается поэтому, что первоначальная пропозиция — «идет дождь» — применима многократно. Она со­ставляет шаблон или форму, в которую могут быть вставлены дру­гие ситуации, подходящим образом уточненные. Но и эти ситуа­ции суть такой же шаблон, в который может быть вставлено еще что-либо. Не имеет, следовательно, смысла выражение «единичная ситуация». Ситуации могут быть лишь более общими или более частными.

Не получается ли тогда, что первого мира не существует вовсе? Любая реальность, с которой мы имеем дело, принадлежит третье­му миру и актуализируется во втором. Такое утверждение является, на мой взгляд, неоправданно жестким. Следовало бы сказать, что не существует номиналистического первого мира, мира единич­ных объектов и ситуаций. Дело лишь в том, что, различая первый и третий миры, не следует выбирать в качестве критерия различе­ния отношение к мыслительной деятельности. Наверное, следует признать, что какие-то мыслительные конструкции существуют кик в третьем, так и в первом мире. Допуская это, мы делаем шаг в сторону платонизма, соглашаясь на актуальное и независимое существование умопостигаемых сущностей.

Конечно, возникает вопрос, насколько далеко следует идти в этом направлении, какие сущности можно признавать акгуаль-

453

ными независимо от второго мира, а какие — нет. Ответ на этот вопрос зависит от онтологических допущений. Очерчивая грани­цу первого мира, мы должны принять некоторые предваритель­ные условия, позволяющие судить об онтологическом статусе того или иного объекта. При этом вовсе не обязательно соглашаться с Куайном и считать эти условия результатом конвенции, вырабо­танной определенным сообществом для удобства практической деятельности. Я не намерен выяснять в этой работе ни то, какие это могут быть условия, ни даже то, какую природу они имеют. Сейчас нам нужно вернуться к вопросу об опыте и выяснить, ка­кую роль играют упомянутые допущения в его формировании.

Опыт и отчуждение пропозициональных содержаний

Прежде всего вспомним, что опыт есть некий обмен между тремя мирами. Выше мы исследовали, как ситуации третьего мира попадают во второй, обращаясь в пропозициональные содержа­ния интенциональных состояний. Но опыт не ограничивается только этим. Он направлен также и от второго мира к первому и третьему и включает объективацию, отчуждение пропозициональ­ных содержаний. Последние рассматриваются как объективные, когда установлено, что они суть не просто составляющие интен­циональных состояний, но также и реальные ситуации, независимые от носителя этих состояний.

Следует заметить, что возникновение интенционалыюго состояния может быть психологически неотличимо от объективации его пропозиционального содержания. Я знаю, что идет дождь, и рассматриваю эту ситуацию как отчужденную от меня и существующую в первом, мире. Точно так же я рассматриваю содержание литературного произведения или философской концепции поняв их, я рассматриваю их отчужденными от меня и существующими в третьем мире независимо от моего понимания. Но психологическая неотличимость не означает тождества. В этом убежда­ет, в частности, нещадно эксплуатируемый со времен Декарги пример со сновидениями и галлюцинациями. Он показывает, чш далеко не всякое пропозициональное содержание выступает для нас как реальность. Должна существовать какая-то процедура объективации, убеждающая нас в том, что то или иное пропозициональное содержание принадлежит не только нашей субъективности, т. е. не только второму миру.

Интересно то, что эта процедура нами уже рассмотрена. Чтобы понять это, вспомним, что всякое пропозициональное содержание, будучи общим и формой, является также и гипотезой. Но ги-

454

потеза, как мы выяснили в первой части работы, входит в состав конструкции, имеющей форму герменевтического круга. Суще­ствование гипотезы предполагает прежде всего наличие ряда иных пропозициональных содержаний, порождающих эту гипотезу в качестве индуктивной догадки. Кроме того, всякая гипотеза под­разумевает процедуру проверки. Последнее означает наличие еще одного ряда содержаний, которые могут эту гипотезу подтвердить или опровергнуть. Но этими двумя рядами не исчерпывается комплекс пропозициональных содержаний, актуализируемых при выдвижении и проверке гипотезы. Мы видели, что здесь участву­ет целый ряд допущений разной степени общности, обеспечива­ющих связь гипотезы с содержаниями «низшего уровня». Вся эта система взаимосвязанных содержаний актуализируется в рамках соответствующей системы интенциональных состояний8. Имен­но существование такой, особым образом организованной систе­мы позволяет говорить о том, что гипотетическая пропозиция выражает реальную ситуацию. Но вывод о реальности и означает объективацию. Он является условием отчуждения ситуации от ментальности и позволяет утверждать, что она лишь отражена во втором мире, но существует в первом или в третьем.

Опыт и онтологические допущения

В данном случае, несомненно, важен вопрос, в каком именно из двух указанных миров должна быть размещена ситуация? Ре­шение такого рода обусловлено онтологическими допущениями, о которых мы уже говорили. Именно они определяют направление объективации. Мы видели, что эти допущения создают гра­ницу между первым и третьим мирами. Однако сейчас мы можем также указать их место в опыте. Они вступают в игру тогда, когда происходит отчуждение очередной гипотезы. Но отчуждение есть результат процесса, совершаемого в герменевтическом круге. В этом же круге должно быть место и для онтологических допущений. Они должны явно или неявно фигурировать среди тех пропози­циональных содержаний, которые оказываются задействованы при порождении и проверке гипотезы. Обращаясь к ним при принятии гипотезы, я должен решить, каков онтологический статус описанной в ней ситуации. Является ли она реальностью третьего мира, существующей лишь в возможности и актуализируемой в данный момент в моем сознании, или она принадлежит к первому миру и существует актуально независимо от чьего-либо сознания?

Рассуждая таким образом, мы подходим к чрезвычайно слож­ней проблеме об онтологическом статусе самих онтологических

455

допущений. Какому миру принадлежат они? И принадлежат ли вообще какому-либо миру? В принципе, допустимы следующие три варианта.

1.  Онтологические допущения принадлежат третьему миру, т. е. являются эмпирическими гипотезами, согласующимися с наличным знанием. Такое утверждение, видимо, легко согласуется с онтологическим релятивизмом Куайна.

2.  Онтологические допущения принадлежат первому миру. Такой подход уместно назвать платонизмом или реализмом. Из известных истории философских концепций актуальное и независимое от человеческого сознания существование фундаментальных онтологических принципов утверждается, по-видимому, cpeдневековым реализмом, который рассматривает такие принципы, как идеи, вечно присутствующие в уме Бога.

3.  Онтологические допущения принадлежат второму миру. Такая возможность требует особых оговорок, поскольку не виол не согласуется с тем местом онтологических допущений, о котором мы писали выше. Принадлежать второму миру (и только ему) они могут не в качестве особых пропозициональных содержаний. В таком случае они были бы сродни сновидениям или галлюцинациям. Принадлежать второму миру они могут лишь в качестве форм, в рамках которых воспринимаются и мыслятся ситуации первого и третьего миров. Примером таких допущений служит кантовская категория субстанции. Субстанциальная онтология обусловлена тем, что любое качество, явление или действие необходимо мыслится как принадлежащее чему-то или произведенной кем-то. Так что третий вариант релевантен априоризму.

Рамки настоящей работы не позволяют обсудить важный вопрос: как сделать выбор между этими тремя возможностями? Критерий этого выбора довольно трудно выработать, поскольку он должен скорее всего уже включать в себя некие онтологически допущения. Тем не менее нет никаких веских оснований, заставляющих безоговорочно отвергнуть какой-либо из трех вариантов. В частности, у меня нет серьезных возражений по поводу первого, согласно которому онтологические допущения есть, по сути, эмпирические гипотезы. Но если последнее верно, то в нашем знании не остается, как будто бы ничего, что не возникало бы и результате опыта.