Ящик Пандоры, или Пропавшие дети (стр. 10 )

Крестик? Да ведь и крестика на ней, кажется, нет. Не кажется: что лукавить – точно нет. Утром она вышла в ночной сорочке с большим вырезом, повихлялась перед зеркалом, потом пошла умываться и чистить зубы. И крестика на ней не было!

Как изменилась Аня! Просто другая девочка!

Что вообще происходит с детьми? В их доме в один день пропали два ребёнка! Анины одноклассники, Стася и Лёша. Они не сбежали из дому: все вещи остались нетронутыми, никаких странностей в их поведении не было, с родителями не ссорились. Необъяснимо и то, что пропали в одно и то же время дети, не то что никогда не дружившие – попросту не замечавшие друг друга. Если бы исчезли Севка и Юрка, это всё-таки можно было бы как-то объяснить: мальчишки – не разлей вода, вместе подались куда-то. У Стаси и Алёши не было ничего общего.

Никто не видел и чтобы дети садились в чью-то машину. К тому же похитители теперь уж давно позвонили бы, потребовали выкуп. Но никто не звонил, не писал, не присылал электронных писем.

Вся эта история с исчезновением Стаси и Алёши была странной и запутанной. Дети, игравшие на площадке, в один голос уверяли, будто в то утро у них во дворе появился какой-то магазин, в котором исполнялись желания. Будто бы вечно голодную Нину Сермягину там накормили так, что её три дня рвало чем-то чёрным и зелёным; Вике подарили игрушки, а Рите наряд настоящей принцессы. Только все эти подарки оказались хуже китайских подделок: в один миг пришли в полную негодность. В этот-то магазин и зашли сначала Стася, а потом и Алёша. Зашли – и больше их никто не видел. Исчезли вместе с магазином.

Да ведь, говорят, и Аня тоже туда заходила. Вылетела из него стрелой – и сразу домой. И как раз с того дня с ней случилось что-то непонятное. Слишком уж она стала непохожей на себя. Что же с ней сделали в этом… как его – «Ящике Пандоры»?

У Риты в тот день бабушку на «скорой» увезли. Рита что-то такое натворила дома, что бабушка как вошла – так и рухнула на пол. Теперь внучка каждый день торчит под окнами больницы, но бабушка не хочет её даже видеть. Заявила, что лучше будет снимать квартиру, чем жить с такой внучкой.

И Вика ходит потерянная, глаза зарёванные. Такой она была после похорон матери.

Только Аня выглядит довольной жизнью. Всё у неё ладится – лучше некуда. И во дворе никто к ней больше не пристаёт, не обзывает собачницей. Так ведь и с собаками она перестала возиться.

Может быть, Надежда Сергеевна так не тревожилась бы о дочери, ведь вроде бы все перемены были исключительно к лучшему, но вот уже третью ночь Аня снится ей – бледная, исхудавшая, – и плачет:

– Мамочка, спаси меня! Мамочка, милая, помоги!..

Надежда Сергеевна в волнении ходила по квартире, вспоминая одно за другим события последних дней. Почему так не радует её идеально вылизанная квартира? В ней стало трудно дышать. Что настораживает в изменившемся облике Ани? Что в ней – не так? Отдельные штрихи упрямо не хотели складываться в законченную картину. Чего-то ещё не хватало.

Дверь тихонько скрипнула – и Надежда Сергеевна обернулась, досадуя на новую привычку дочери крадучись входить в квартиру, словно она пытается застать мать врасплох. Раньше Аня с порога кричала:

– Мамочка, я пришла! – и громко хлопала дверью. Подумать только: раньше это всегда раздражало мать, а теперь что-то недоброе чудилось ей в новых повадках дочери.

Та поставила сумки на пол, привычно повернулась к зеркалу. И состроила такую безобразно-злющую мину, что Надежда Сергеевна содрогнулась: ещё неделю назад такого не было! Но… что это! Ей на миг показалось, что у Аниного отражения в зеркале выкатилась из глаза слезинка. Так и есть: застыла на щеке.

– Ты плачешь? – бросилась она к дочери. – Кто тебя обидел?

Девочка сердито стукнула кулаком – левым, опять левым! – по зеркалу. Повернулась – и Надежда Сергеевна увидела совершенно сухие глаза.

– Кто меня может обидеть! – раздражённо бросила дочь. – Я и не думала плакать. Тебе показалось.

– Извини… – смутилась мать. Но взгляд её чуть дольше, чем обычно, задержался на тоненьких плечиках дочери. Крестика на ней не было.

Она долго не решалась задать прямой вопрос. Отнесла в кухню и разобрала продукты, сварила борщ – Аня всегда любила его. В последнее время она совсем ничего не ела, только пила кока-колу и пепси. Сейчас мать приготовила самые любимые Анины кушанья: жареную картошку, блинчики со сгущёнкой, грушевый компот. Позвала дочь обедать. Но она отказалась:

– Я по дороге поела мороженого.

– И что же? – не поняла мать. Аня прежде не страдала плохим аппетитом, и порция мороженого никогда не помешала бы ей поесть ещё и борща и других вкусностей.

Надежда Сергеевна словно бы невзначай открыла дверь Аниной комнаты. И успела заметить на лице девочки злобное выражение, мгновенно сменившееся маской: я вся внимание!

– Анечка, так ты, может быть, к Причастию готовишься – постишься? – спросила Надежда Сергеевна. Холодная ярость плеснула из не по-детски высокомерных глаз:

– Нет, не готовлюсь! И весь старый хлам, как видишь, я выкинула! Ты ведь без меня заходила в мою комнату! – голос её звенел обвиняюще.

– С каких это пор я не могу в неё заходить? – возмутилась мать.

– Вот с этих самых! – отрезала девочка, в которой всё меньше оставалось от прежней Ани. Неужели ещё неделю назад Аня боялась не то что словом – взглядом обидеть мамочку?..

Мать вышла из комнаты, молча глотая слёзы. Обедать не стала: сыта по горло!.. А дочь и не подумала просить прощения. Как сидела в своей комнате, так и не вышла.

Решение пришло будто бы само собой. Надо сходить в церковь. Поставить свечку за упокой родителей и ещё одну – об Анечкином здравии. Что-нибудь заказать… там подскажут, что. Если, не дай Бог, Аня попала в дурную компанию, в какую-то секту – за неё надо помолиться!

Неимоверная тяжесть, сдавившая душу, стала чуть легче от этих мыслей. Доченька озлобилась, сама не понимает, что творит. Так бывает! – но Бог милостив. Он простит их обеих, неразумных, и поможет Анечке снова стать прежней доброй и любящей доченькой.

Наверное, в церкви уже началась служба. Может, отложить поездку на завтра – чтобы уж прийти без опоздания? Ну нет, – одёрнула себя Надежда Сергеевна, – надо идти сейчас. Доченька хоть и грубит, и отчуждается, но не зря же во сне просит помощи!

И женщина надела длинную юбку, накинула на плечи шёлковый платочек, чтобы при входе в церковь повязать его на голову. Всё, как когда-то учила мама…

Как нарочно, трамвая не было. В обратную сторону трамваи шли исправно, а к церкви ехать было не на чем. Стоять и дальше не было смысла, и Надежда Сергеевна пошла пешком. Едва она отошла от остановки на сотню шагов, как позади послышался лязг трамвайных колёс. Сразу три трамвая, один за другим, обогнали её. Ни вернуться, ни добежать до следующей остановки она бы уже не успела. Так и пришлось идти пешком до самой церкви.

Служба уже заканчивалась, когда женщина несмело вошла в храм. Стоявшие внутри прихожане нестройно пели непонятное: «Взбранной Воеводе победительная, яко избавльшеся от злых, благодарственная восписуем Ти, рабы Твои, Богородице, но яко имущая державу непобедимую, от всяких нас бед свободи, да зовем Ти: радуйся, Невесто неневестная!»

Надежда Сергеевна тихонечко подошла к иконной лавке, купила две большие свечи. Рядом, в окошечке регистратуры, пожилая монахиня записывала имена под диктовку женщины в чёрном платке и почему-то брюках:

– …Михаила, Александры… И ещё вот некрещёная она, моя доченька, её тоже запишите, пожалуйста!

– Некрещёных не записываем! – строго ответила церковница. – Ещё крещёные есть?

– Так я ведь из-за неё и пришла, из-за доченьки, – заплакала женщина в чёрном. – Пропала она, моя Стасенька!..

Господи, неужели это мама Стаси?

всегда держалась прямо, мимо соседей проходила не глядя. А тут - жалкая, понурая, она с безумной надеждой смотрела на монашку, словно та могла помочь отыскать её доченьку.

Сердце у Надежды Сергеевны заныло: а моя-то доченька разве не пропала? И здесь – и будто подменили её!..

Церковница меж тем наставительно говорила Александре Петровне, что не нужно ей убиваться, отчаяние греховно. Раньше надо было дочку окрестить да за ручку в храм водить. Глядишь, ничего бы с ней и не случилось.

– Да я же сама первый раз в церковь пришла! – плакала соседка. - Как меня в детстве окрестили, так на том всё и кончилось. Росла без веры, над верующими смеялась…

– А как припекло, значит, сразу и о Боге вспомнила, и не смешно стало? - укорила её монашка. – Ничем я тебе, милая, помочь не могу. Вон – отец Филофей идет, спроси у него, что делать.

Надежда Сергеевна тоже увидела, как прихожане благословляются у седовласого батюшки. Александра Петровна медлила, робела подходить к священнику. подошла к ней, поздоровалась и мягко предложила:

– Давайте вместе к батюшке подойдем! Одно у нас горе…

Соседка не успела возразить, что, мол, её-то горе – горше горького, потому что у неё дочь пропала. А о чём тужить, когда дочь при тебе!.. Пока собиралась с мыслями, как сказать, чтобы не обидеть доброжелательную соседку, они уже подошли к батюшке. Поклонились, не представляя, как начать разговор. А священник сам пришел им на помощь. Перекрестил склонённые головы и сочувственно спросил:

– Что, сестрицы, горе у вас?

И дождался, когда обе кое-как уняли подступившие слезы, заговорили:

– Доченька моя, Стасенька, пропала. И милиция не может найти, и детективные агентства… Да ещё вот беда: она ведь некрещёная! Из-за этого и обедню за неё не принимают…

– А моя доченька Анечка вроде и при мне – а будто не она! Смотрю – и душа холодеет: не она! Неужели за несколько дней она могла совершенно измениться?..

Долго, долго беседовал священник то с одной женщиной, то с другой, то с обеими сразу. Монашка из регистратуры стояла поодаль, не смея прервать беседу батюшки, и укоризненно глядела на женщин: не дадут отдохнуть старику! Он-то перед службой держался за сердце, пил лекарство. И сейчас ему бы в келью, отлежаться да помолиться – так нет, готовы до утра выспрашивать обо всём отца Филофея. Не видят, что он еле на ногах держится.

А батюшка сам окликнул её:

– Мать Леонтия, прими-ка у этой сестрицы записочки! Что – она не написала? Ну так запиши сорокоуст о здравии отроковицы Анны и молебен Спасителю, Пресвятой Богородице, Архистратигу Божию Михаилу со всеми Небесными Силами и святой Анне Кашинской. А я себе в синодик запишу и Анечку, и Настеньку. Да-да, и Настеньку. У меня там ещё есть несколько имен некрещёных. В келейной молитве и о некрещёных молятся.