Ящик Пандоры, или Пропавшие дети (стр. 20 )

– Бедные вы, бедные! – воскликнула девочка, отвязывая сетки с израненных лапок. Сама она не стала, как раньше, жадно пить колодезную воду, а прежде напоила обеих птиц.

Из слегка порванной, но удержавшей груз сеточки Грума она вынула не только пирожки, но и… письмо от мамы! Настя читала его и перечитывала, стараясь, чтобы слёзы не капали на бумагу. Милая мамочка, она молится о ней! Она теперь уже, конечно, узнала о её проделке с покупкой дома вместо круиза – но не сердится! И прислала такой красивый образок!..

Настя своими словами, как легло на душу, помолилась мученице Анастасии: «Помоги мне, святая мученица Анастасия! Вызволи из плена!..» – и, приложившись к образку, надела его на себя. Увязала в одну сеточку пирожки и бутылочку с водой и взяла её в левую руку. Правой перекрестилась – теперь это получалось у неё чётко, уверенно! – и со словами: «Святая Анастасия, помоги!» – подошла к двери. Толкнула её, и…

Только что наглухо запертая дверь со скрипом отворилась, и Настя в изумлении увидела перед собой вместо сумрачного коридора на невесть каком этаже – расстилающуюся до самого горизонта пустыню.

Узкая каменистая дорога пролегла между песчаными холмами. Город исчез, как растаявший мираж, и только в открытую дверь позади виднелась комната, на пороге которой она сейчас стояла.

Тесная, но всё-таки жилая, с какой-никакой кроватью, столом и табуретом. В ней нет пустынных хищников, а добрые голуби каждый день приносят еду и питьё. И – Настя знала это точно! – никакие пернатые разбойники не смогут помешать им вновь и вновь летать за снедью для неё.

Ещё не поздно вернуться – пока дверь не закрылась. Пока Настя не сделала первый шаг на пустынную дорогу.

Она повернулась:

– Гретхен, Грум, ну что же вы? Садитесь ко мне на плечо!

И, как только они вылетели за порог, решительно закрыла дверь.

И сразу оказалась на той же дороге посреди пустыни. А дверь вместе с комнатой без следа растворилась в знойном мареве. Словно и не было трёх недель заключения у инопланетян и она только что прибыла на планету с пленительным названием Грациэлло. Только теперь Настя станет как можно дальше держаться от её обитателей. А от хищников, голода и жажды её и голубей непременно спасут присланные самыми родными людьми святыни и молитвы.

Она зашагала по дороге, без конца повторяя про себя молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешную». Шла не глядя по сторонам – и не замечала, как меняется ландшафт.

Вначале на песчаных дюнах то здесь, то там стали появляться чахлые кустики верблюжьей колючки, следом возникли целые рощицы из низкорослого саксаула. А потом впереди показались сплетшиеся между собой ветвями акации с узенькими жёлтыми листочками, за ними – стройные пальмы, увенчанные гроздьями спелых кокосов и фиников. Эти перемены первыми обнаружили отдохнувшие и повеселевшие на её плече голуби.

Гретхен радостно заворковала, вспорхнула и поманила Настю за собой в тенистый оазис с прохладным озерцом в обрамлении высоких пальм, с шёлковой травой.

И горестно вздохнула, когда Настя упрямо замотала головой:

– Прости, милая Гретхен! Я ведь не знаю – можно ли мне делать хоть шаг в сторону от дороги. А вдруг это ещё одна ловушка?

Гретхен высказала всё, что думает о своей хозяйке. И даже глуповатый Грум понял её и согласился: прр-равда, какая дурр-ра!..

– Грубите! – засмеялась Настя. А голуби переглянулись и полетели в гущу пальм. Вскоре они догнали Настю и вручили ей по крупному сочному финику.

– Наберёте ещё, в сеточку? – спросила Настя.

Гретхен кивнула, а Грум послушно подставил лапки. Через несколько минут птицы принесли полную сеточку (Настя завязала узелком прорванную в ней дырку, прежде чем надеть сетку на лапки Грума) великолепных фиников. Голуби уже набрались сил, оправились после битвы, но, похоже, твёрдо решили сопровождать Настю в её странствии.

Плохо, что она так и не написала маме ответ. Сразу было не до этого: скорее вырваться из комнаты-тюрьмы! – а теперь в кармане не оказалось ручки. Выскользнула и потерялась где-то по дороге. Мама спрашивает об Ане и Алёше: значит, с ними тоже что-то случилось, и они пропали? Видно, хитрющая Пандора сумела и их завлечь в ловушку! Жаль, но Настя ничего и не смогла бы написать о том, что с ними случилось.

Настя вздохнула: ничего не поделаешь, придётся маме ещё подождать, пока она снова сможет дать о себе знать. Что ж, надо идти, пока есть силы. Тем более что сразу за оазисом началась обычная ровная степь – с серебристым ковылём, с редкими деревцами, так похожими на земные, со стрёкотом кузнечиков и пением птиц.

И только дорога оставалась прежней – каменистой, твёрдой. И уходить с неё было нельзя. Ни на шаг.

Аджедан

Если вы думаете, что я совсем забыла об Ане, – вы очень даже ошибаетесь! Всё это время, пока мы с вами следили за приключениями Стаси – Насти, я не переставала тревожиться об Ане: что же было с ней дальше?.. Да и Алёша – где он, что с ним? Ну он-то всё-таки мальчик, тем более сам он так мечтал оказаться в настоящей игре – вот и пусть потешится игрой в рыцаря. Мы с ним уж наверное встретимся… А пока поспешим к Ане! Девочке, угодившей в Зазеркалье.

Тот самый первый день был для Ани невыносимо тяжёлым. Она то и дело подходила к зеркалу и что есть силы ударялась о его твёрдую поверхность, пытаясь вырваться в свой мир. Но, конечно же, ничего не получалось. А вскоре оказалось, что и выходить к зеркалу по собственной воле у неё больше не получается. Не может! – и всё… Только когда Яна выходила в прихожую и, противно гримасничая, вставала перед трюмо, Аня мгновенно перемещалась в зеркальную прихожую.

А для обычного обитания ей была отведена маленькая комнатка с узким диваном, столиком у окна с видом на Зеркальную башню и… телевизором в переднем углу.

Самым страшным событием этого дня стала встреча с двойником мамы – Аджедан. Мамино отражение было её точной копией, даже крохотный шрам на подбородке можно было, приглядевшись, различить. Мама рассказывала: в детстве они с подружкой Галей забрались на пустырь, куда обеим строго-настрого было запрещено даже заглядывать, – и бродили между кучами старого хлама, искали разноцветные стёклышки. А потом вскарабкались на большое и скользкое бревно и, одна за другой, балансируя, пошли по нему. Галя шла первой и через несколько шагов заметила опасность, обернулась.

– Осторожно, здесь гвоздь! – предупредила она подругу.

— Где? – вытянув шею, Надя попыталась разглядеть этот самый гвоздь и… поскользнувшись, упала прямо на него. Ох и хлестало же из неё кровищи, ох и больно же было, и страшно!.. Так и остался на подбородке сначала большой и некрасивый, а потом еле заметный шрамик. Маму он совершенно не портил. Но до чего же жутко было видеть такую же точно отметину на лице Аджедан!

Она сразу поставила Аню на место.

– Не рассчитывай, что я заменю тебе мать! – холодно сказала она, глядя на Аню совершенно пустыми глазами. – Я не знаю и знать не хочу ваших человеческих эмоций. Жалость, любовь, сострадание… – всё это забудь навсегда. Можешь не волноваться о еде: здесь, в Зазеркалье, тебе она больше не нужна. Сейчас ты пока ещё слишком грубая, плотная, но со временем будешь всё более утончаться и скоро станешь идеальным отражением Яны! Пока ты не нужна Яне, можешь гулять по саду. Не пытайся найти выход из Зазеркалья: его нет! Во всяком случае, для тебя. Да, включи телевизор – пульт на столе. Не хочешь?.. – она ухмыльнулась. – Ну это не надолго. Заскучаешь и включишь, как миленькая. Телевизор очень быстро поможет тебе утратить свою сущность и превратиться в настоящее отражение!

И вот теперь Аня сидела в чужой комнате, совсем одна, и печально смотрела в окно. Сквозь стекло не долетало ни звука, и сверкающие птички, среди которых, может быть, была и заманившая её в ловушку Агюртих, беззвучно кружили над хрустальными деревьями и цветами, ловили стеклянных мошек и бабочек с зеркальными крыльями. Ни одна серебристая веточка не колыхалась в безветренном воздухе. И только через каждый час слышались приглушённые оконным стеклом отзвуки колоколов Зеркальной башни.

Включить телевизор?.. Аня нажала на кнопку, и экран моментально вспыхнул, словно только и ждал, когда она возьмёт в руки пульт. Но смотреть то, что шло по всем каналам, было невозможно!

Аня напрасно щёлкала пультом, переключая программы. Ужасная мерзость лилась с экрана: одни каналы были заполнены кровавыми триллерами, другие – ужастиками, а на третьих кривлялись под грохочущие рваные ритмы полуголые девицы… И лишь с четвёртой попытки Аня угодила на что-то более или менее пристойное – в обставленной антикварной мебелью комнате смуглая девушка со слегка помятым лицом изображала бурные страдания.

Сериал… Ни мама, ни тем более бабушка не смотрели сериалов – и Аня никогда не включала их. Теперь, от скуки, она бездумно смотрела на мелькание неправдоподобных сцен «мыльной оперы». Как вдруг сестра главной героини ожесточённо стала проклинать всех и вся, почему-то виноватых в её неудавшейся жизни. Когда она дошла до прямого богохульства, Аня поспешно выключила телевизор. И то – не сразу. Пульт почему-то словно заклинило, и Аня против воли слышала, как негодница с экрана выкрикивает ужасные гадости!..

Девочка с облегчением вздохнула, когда ей наконец-то удалось выключить телевизор.

Ну уж нет – больше я его ни за что не включу! – решила Аня. Эх, если бы хоть на одном канале показывали животных – ведь в земном мире она, случалось, смотрела такие передачи и фильмы. Но здесь и телевидение было совсем уж нечеловеческим.

Ночью Аня долго не могла заснуть. Она лежала и плакала, ей было так холодно, так одиноко в этом сверкающем мире!

Щенок

Несколько дней прошли, словно в тягучем нескончаемом сне. Если бы можно было проснуться! Иногда Ане удавалось увидеть маму – настоящую, живую, её мамочку! – и в эти мгновения сердце девочки готово было разорваться от боли. Мама, мамочка, если бы я могла вернуться к тебе!..

А мама с тревогой смотрела на Яну, вздыхала о чём-то – словно и она, ничего не зная, почувствовала неладное. Однажды Аня, повторяя за Яной её безобразные кривляния, вдруг ощутила, что по её собственной щеке покатилась слеза. Её, не Янина. И мама тоже заметила это – и встревожилась:

– Ты плачешь? Кто тебя обидел?..

Яна грохнула кулаком прямо по Аниному лицу в зеркале. «Убила бы!..» — читалось в её зло выкаченных глазах.