Ящик Пандоры, или Пропавшие дети (стр. 13 )

– Батюшка, как же получилось, что щенок легко проник в зеркало, а я – всей душой рвалась, но не смогла? – задала Надежда Сергеевна мучивший её вопрос.

– Не знаю, верно ли отвечу, но попробую, – священник размышлял вслух. – Произошло это по воле Божией. Видно, щенок этот не только помог разоблачить нечисть, но и как-то пригодится Анечке в её пути домой. А вы здесь оказались нужнее, здесь сослужили ей добрую службу, освятив квартиру. Надеюсь, что теперь власть над ней сил зла значительно ослабнет! И молиться о дочери здесь вам будет гораздо легче, чем там – во враждебном мире. Радуйтесь уже тому, что не одна она теперь. Судя по вашим словам, щеночек хоть и маленький, но боевой. Он её в обиду не даст.

– Аня сама столько брошенных щенят выходила! – вздохнула мать.

– Вот потому-то щенок и стал орудием Божиим. И, верю, – батюшка повернулся к безмолвно опустившей голову Александре Петровне, – Господь и вашей Настеньке пошлёт Свою помощь. Ведь были же и у неё какие-то добрые дела.

– Не знаю… – потерянно прошептала мать. – Сколько помню, мы никогда её ничему доброму не учили. Только подогревали гордость: ты умнее других, они – ничтожества, а ты… Много она читала, да только помогут ли ей эти книги!..

– Ты, мать, в грехах-то кайся, а унынию не предавайся, – отец Филофей строго одёрнул раскисшую от горькой печали женщину. – Господь за краюшку хлеба, за чашку воды может одарить превыше всех земных богатств! И мы с вами будем молить Его, чтобы самая малая милость, которую Анастасия когда-либо оказала нуждающемуся, вызволила её из беды!

Знал бы батюшка, как в их семье насмехались над святыми словами! И милость была у них не в почете. «Жалость унижает человека», – наставляли дочь Михаил Дементьевич и Александра Петровна. И первыми подавали ей пример.

Нищая старушка сгорбилась у хлебного ларька, протягивает руку: помогите, ради Христа!.. Стася уже шарит рукой в кармане, чтобы дать нищенке мелочь, но отец опережает её. Глядя в упор сквозь очки в золотой оправе на старуху, он говорит с невыразимым презрением:

– Как вам не стыдно! Ведь вы получаете пенсию, наверняка живете с родными – и смеете клянчить подаяние!

Старуха оседает, словно Стасин отец ударил её по голове, и начинает жалко оправдываться: пенсия маленькая, и так еле хватает, а сын пьёт и последнее у неё отнимает. Заставляет на старости лет просить милостыню. И если сегодня она не принесёт денег, грозился убить…

– Родную мать? – ахает Стася.

– Нечего и жалеть таких! – мать дёргает её за руку, тянет за собой. – Сами и виноваты, что воспитывают пьяных выродков!

В эти чёрные дни давно уже забытая нищенка не идёт у неё из головы. Уж Александра Петровна и ходила к тому киоску, надеясь увидеть старушку и подать ей побольше денег, попросить помолиться за дочку, но продавщица сказала, что Валентина Михайловна (оказывается, так звали нищую старуху) уж чуть ли не с той самой встречи больше здесь не появляется. Верно, и впрямь добил её баламут-сын. А может, потом уже, зимой, простыла в стужу, тщетно вымаливая милостыньку у равнодушных прохожих…

Отец Филофей простился с Надеждой Сергеевной, ещё раз благословил и велел ничего не бояться.

– Демон больше не зайдёт к вам в квартиру. Помолитесь хорошенько, а утром приходите в храм на Исповедь. Я вас обеих с Александрой поисповедую. Такое дело: сугубую молитву надо от чистых устен творить. Омойтесь покаянием, тогда и молитва ваша легче вознесётся к Богу.

Александра Петровна обернулась на пороге:

– А то приходи к нам ночевать. Одной-то всё-таки страшно, наверное!

– Нет, в освящённой квартире не страшно, – ответила Надежда Сергеевна. – И потом… Вдруг придёт моя доченька, а меня нет. Что она подумает, куда кинется искать?

Батюшка и соседка ушли, и Надежда Сергеевна осталась одна. Ненадолго пришел монтёр из бюро ремонта, соединил провод и ушёл. Телефон ожил, и Надежда Сергеевна обрадовалась уже тому, что можно позвонить хотя бы и Александре Петровне. Вот ведь какая она оказалась сердечная и совсем не гордая, а я-то как плохо думала о ней! – укорила себя Надежда Сергеевна. И тут же взяла из Аниной тумбочки чистую тетрадь, на обложке твёрдым почерком вывела: «Исповедь. Мои грехи».

Первая Исповедь

Самым первым, боясь забыть, записала грех осуждения. Потом – нерадения о материнских обязанностях, неимения должной любви к ближним…

Не знала она, что так трудно бывает исповедовать свои грехи! Как-то попалась ей на глаза такая же школьная тетрадочка, исписанная маминым почерком. И, чуть заглянув в неё, она пожалела о неуместном любопытстве: странички были в разводах от пролитых слёз. (А любопытство и впрямь – неуместное: ведь тайна Исповеди не позволяет интересоваться тем, в каких грехах кто-то кается. Даже если это – твоя родная мама…)

Надо же: она-то, Надежда, считала свою старенькую мать безгрешной: ходит в церковь, дома молится, никого вроде бы не обижает, а она плакала о неосторожно сказанном слове или осуждающем взгляде… И дочери с внучкой успела, подарила книжечку с перечислением грехов. Но тогда этот длинный список не коснулся сердца: нет, с какой это стати она, разумная женщина, станет выворачивать наизнанку душу перед каким-то незнакомым священником, признаваться ему в тайных и явных грехах?

Зато сейчас вроде уж столько заноз вытащила, три листа мелко исписала с обеих сторон, – а душа болит и плачет, и, захлёбываясь, кается: «…немилосердием к ближним и дальним, неподаянием милостыни нуждающимся, скупостью и расточительностью…»

Два последние греха крепко сцепились друг с другом. Сколько раз жалела денег на благое дело, чтобы тут же промотать на пустое сэкономленные грошики. Оправдывала себя: все так живут; и, подавая десятку погорельцам, уже облегчённо вздыхала – ничего, мир не без добрых людей, наберут по десяточке, лучше прежнего отстроятся!..

Что-то ускользнуло из памяти, о чём подумала только что… «Господи, даждь ми помысл исповедания грехов моих!» – вспомнилось кстати откуда-то из вечерних молитв. Она перекрестилась и припала к полу в земном поклоне. И тут же обнаружила утаившийся было грех: самооправдание!

Так до утра и молилась – и, сверяясь с маминым списком, вспоминала всё новые свои грехи. Писала в тетрадке и ужасалась: ох, что-то теперь подумает о ней батюшка Филофей! – и, осердясь, вписывала ещё одну строчку: «стыдилась исповедовать грехи».

Уже перед рассветом прилегла вздремнуть на часок. Чтобы не проспать, завела будильник. Но, услышав его немилосердный звон, прихлопнула кнопку – и опять свалилась на диван. Однако же вредный будильник звенел, не умолкая. Ах нет, это не будильник: дверной звонок тарахтит на всю ивановскую! Кого принесло в такую рань? Да это же Александра Петровна!

– Спишь, что ли? – спросила она вместо приветствия.

– Да я только часок и соснула, – стала оправдываться Надежда Сергеевна.

– Ну и я столько же поспала. – Под глазами у Александры Петровны залегли глубокие тёмные круги, лицо побледнело. – А что эта… – не приходила?

– Похоже, приходила, – ответила Надежда Сергеевна. – Вечером кто-то, слышу, ключом дотронулся до замка – и будто током ударили! Ключ упал, зазвенел по лестнице, а эта тварь как завоет, как закричит! Голос и не понять, женский или мужской. Только и разобрала я: «Ну ты ещё поплачешь, я ещё вернусь!..» Потом прошумело, прогремело, будто по лестнице кто-то кубарем скатился. И – всё. Больше ничего не было. Никто не стучался, не приходил. Мне кажется, она это была.

– Она, кто же ещё, – согласилась Александра Петровна.

Грехов у обеих набралась тьма тьмущая. Зато когда отец Филофей прочитал разрешительную молитву, до чего же легко стало Надежде Сергеевне! Так легко, что она испугалась, взмолилась про себя: «Господи, не допусти взлететь в храме Божием! Я и так от гордыни никак не избавлюсь. А тогда совсем погибну!»

И не взлетела. Но необыкновенная лёгкость весь день ощущалась в теле.

Александра Петровна потом призналась, что тоже чувствует себя так, словно скинула с плеч тяжеленную ношу. Даже тоска по пропавшей дочери целый день не терзала душу. Было только тихое смирение перед святой волей Божией и вера в то, что все испытания Господь посылает во спасение.

На Литургии обе причастились и впервые поняли, что значит: Животворящие Святые Тайны. Каждая жилочка запульсировала горячим биением, каждая клеточка в теле наполнилась неведомой радостной силой. Будто и не было ночи без сна – обе женщины стояли помолодевшие, свежие, глаза сияли кротким светом. Глядя на них, вряд ли кто-то поверил бы, что эти женщины пришли в храм с великим горем. Скорее уж можно бы подумать, что в их жизни случилось нечто такое радостное, за что и благодарят они Бога с непроливающимися слезинками на лучащихся счастьем глазах.

А после Литургии отец Филофей подозвал их:

– Вот что, сестрицы, вам бы сейчас на пару недель поехать трудницами в монастырь! И помолились бы, и потрудились. И благодать сохранили бы нерастраченной.

– Как же, – нерешительно возразила Александра Петровна, – а если наши доченьки вернутся…

– Чада милые, не ждите так скоро Божией милости, – вздохнул священник. – Это только маги обещают: мол, взмахну волшебной палочкой, и всё сразу сбудется. За деток молиться – кровь проливать! Ну а если и вернутся они раньше вашего, неужели Господь Сам не устроит всё по Своей благости! Он ведь ваших дочек любит так, как сами вы никогда не любили!

– Поедем? – переглянулись подруги. – Поедем!..

– Вот и славно, – обрадовался батюшка. – Через полчаса от нашей церкви повезут на автобусе вещи в один дальний и тихий монастырь. О нём мало кто слыхал: ни особых святынь, ни великих старцев, к которым едут со всей России и из-за рубежа. Небогато живут: свет отключен за неуплату, газ и того раньше отрезали. Зато от молитвы в нём ничто не отвлекает. Батюшка там хоть некнижный, да сердцем чистый. И матушка настоятельница, монахиня Илария, ему под стать. Коли захотите отличить её среди сестёр – ищите самую смиренную, не ошибётесь.

По молитвам батюшки Филофея все мирские хлопоты легко уладились в эти полчаса до отъезда.

Надежда Сергеевна переживала, как же успеть ей передать на работу заявление на отпуск – и вдруг прямо у дверей храма столкнулась со своей начальницей. Та, оказывается, решила заехать, поставить свечку к иконе Сергия Радонежского: прошлый учебный год сын окончил на одни тройки… Услыхав, что у Надежды Сергеевны проблемы с дочерью, не стала и спрашивать, какие – молча подписала заявление этим же числом и забрала с собой, чтобы отдать в приказ.