Ящик Пандоры, или Пропавшие дети (стр. 16 )

Но теперь она в отчаянии одну за другой отбрасывала книги: надо было окончательно отупеть, чтобы всерьёз читать этот маниакальный бред о величайшей в мире планете с самым совершенным политическим строем, идеальной культурой и прочая и прочая… Герои этих книг – правители, учёные и поэты, композиторы и танцоры – не имели имён, а разобраться в абракадабре заменяющих имена номеров мог бы разве что компьютер. Книги эти, похоже, написал невероятный зануда – для непроходимых болванов и тупиц. И Стася чувствовала, как ещё немного – и сама она станет как раз такой дубинноголовой.

А в самом низу этой стопки книг лежал огромный фолиант, обтянутый потемневшей от древности кожей, с отливающими зеленью медными застёжками, с рельефным тиснением. Стася вздрогнула: на обложке книги был выдавлен тот самый знак Силы, что и на её золотом медальо­не.

И снова, как перед порталом у Пандоры, Стася почувствовала, что медальон со страшной силой потянул её к этой книге. Ей стало жутко: цепочка так врезалась в шею – и продолжала врезаться – что, промедли она ещё минуту-другую, медальон сам сквозь её шею отлетит к книге…

Стало понятно, что если хочешь остаться в живых, надо склониться перед книгой в нижайшем поклоне и, повинуясь сверхъестественной тяге медальона, приникнуть к ней. Видно, для того всё и было так придумано: сначала заставить прочесть те отупляющие книги, а потом, уже с подавленной волей, окончательно закрепить своё рабство у этой неведомой, ужасающей Силы. Силы рогатого зверя…

Что-то внутри отчаянно завопило: нельзя! Этой книги нельзя касаться! Нельзя смотреть на неё!

И неожиданно для самой себя Стася громко взмолилась:

– Господи, спаси! Господи, помоги! Господи, помилуй!

Цепочка, которую до этого невозможно было даже отлепить от тела, соскользнула с её шеи, и золотой медальон со стуком упал на пол, так и не соединившись со своим двойником на книге.

Дверь тут же открылась. И в комнату ворвались двое устрашающего вида: чёрные рогатые полузвери, поросшие мохнатой шерстью, с отвратительными свиными рылами. Их маленькие поросячьи глазки полыхали красным огнём, когтистые лапы угрожающе тянулись к девочке. Один из них проревел на чистом русском языке, без малейшего акцента:

– Как ты посмела! Сейчас же надень знак Силы!

– Надьень, Стасья, – мягко прошелестел от двери третий – вошедший незамеченно инопланетянин. – Скорьее надьень, и этьи чьудьовьищья уйдьут, а тьи получьишь всьо чтьо пожьельаешь! – За его спиной Стася увидела сверкающий золотом сервировочный столик с великолепными земными фруктами и кушаньями. – Тьи польучьишь вьласьть ньад всьем мирьом! Дьворьци, бьогатьства, цьелий парьусьний фльот! Сльаву, почьести! Всьо, чьто тьолькьо пожьельаешь! Скорьее, а тьо оньи тебья разьорьвьут!

Стася прижалась к стене, крепко-накрепко зажмурилась и закричала из последних сил: «Господи, помилуй!» И с огромным трудом подняла ко лбу правую руку. Кажется, в бетонных оковах было легче шевелить рукой, чем сейчас – перекреститься. Никогда в жизни Стася даже не пыталась перекреститься. И вот теперь она с невероятным трудом сжала пальцы, как это делала Валентина Михайловна, коснулась лба, потом живота, затем поочерёдно правого и левого плеча. Всё с тем же мучительным стоном: «Господи, помилуй!»

И ощутила, что дышать и двигаться стало легче! Стася открыла глаза и увидела, что и рогатые чудовища, и лягуш с фруктами исчезли. Только противная вонь облаком висела у закрытой двери.

Стася осталась одна – и теперь ей стало ясно: больше никто не придёт, не принесёт даже отвратительную бурду, если она не покорится, не наденет медальон с рогатым зверем и в раболепном поклоне не соединит его с книгой. Или – или. Terzium non datur!*

-------

* Третьего не дано! – лат.

Хватит умничать! – одёрнула себя Стася. Даже сейчас, после такого ужаса, от которого ещё стоят дыбом и никак не улягутся волосы, – она продолжает выставляться: вот я какая умная. Сколько латинских поговорок знаю!.. Хватит латыни! Доумничалась, домечталась о громкой славе – вот куда всё это её завело!

А мама с папой там сходят с ума, разыскивают её. И невдомёк им, как непоправимо далека от них любимая доченька!.. И Валентина Михайловна – чужая, но такая родненькая баба Валя! – даже не знает, что Стася, которая всегда только посмеивалась над тем, что она горячо верит в Бога, теперь сама так хотела бы попросить её молитв!..

Стасе послышалось, что снаружи кто-то тихонько стукнул в оконную раму, будто деликатно спрашивая: можно войти? Нет, конечно – послышалось… И кто бы мог добраться так высоко!.. А вдруг это опять те чудовища? Стасе стало страшно совсем как в те минуты. И она вскинула руку и стала быстро крестить окошечко: «Господи, помилуй!»

И чуть не вскрикнула от изумления. На окошечке сидела белая голубка. И в клюве её был зажат кусочек хлеба! Настоящего земного хлеба…

– Гретхен, – не веря себе, тихо позвала Стася. – Это ты?

Голубка утвердительно кивнула маленькой головкой и слетела прямо на подставленную ладошку Стаси. Выпустила из клюва кусочек хлеба, и Стася почувствовала, как в комнате чуть кисловато запахло знакомым ароматом деревенского хлебушка.

Девочка очень медленно, с наслаждением откусывала от ломтика – и чувствовала, как с каждой крошечкой в измученное тело по капельке возвращается сила.

– Гретхен, милая Гретхен, – приговаривала Стася, поглаживая шелковистые пёрышки голубки, – как же ты нашла меня, как смогла прорваться сюда, через какой портал?..

Птица не ответила, ведь голуби не умеют говорить. Или мы, люди, не умеем их понять. Гретхен небольно клюнула опустевшую Стасину ладошку, вспорхнула и затрепыхала крылышками перед её лицом, словно успокаивая: не бойся, я вернусь! – и вылетела из окошка. И если бы не крохотное белое пёрышко, выпавшее из её крыла, Стася могла бы подумать, что всё это ей только приснилось. Задремала – сама не заметив, как – вот и пригрезилась голубка из деревни Марьинки. А вкус хлеба на языке… – тоже приснился изголодавшейся девочке.

Но – вот же оно, вот! – белое пёрышко! И красноватая точечка на ладони – от клюва голубки.

Значит, она и правда нашла Стасю. Она обязательно прилетит! И надо постараться передать с ней хоть какой-нибудь знак Валентине Михайловне. Эх, если бы у Стаси были бумага и ручка, она написала бы записку. Но ничего, кроме страшной книги, к которой нельзя прикасаться, в комнате не было.

Стася попыталась оторвать полоску ткани от блузки, но материя оказалась слишком прочной. С брюками нечего было и пробовать… Серёжки! Стася вынула из ушей маленькие серёжки с голубовато-прозрачными камешками и положила на стол. Рядом с пёрышком Гретхен.

И Гретхен вернулась!

Назавтра она прилетела, с трудом удерживая в клюве чуть заветревший пирожок. Такие маленькие пирожки пекла Валентина Михайловна: с капустой и картошкой, с грибами и рыбой – да с чем угодно! Стася больше всего любила пирожки с зелёным луком и яйцом. Они просто таяли во рту!..

И этот пирожок оказался как раз с зелёным луком! Только теперь уже Стася не спешила проглотить его. Ведь он был единственным, этот маленький пирожок с планеты Земля!

– Эх, если бы ещё водички! – вздохнула Стася. Голубка непонимающе склонила набок головку: что ты сказала?.. Стася по-птичьи запрокинула голову и вытянула губы, шумно потянула и сглотнула воздух. Гретхен радостно закивала и уже вспорхнула, готовая улететь, но Стася остановила её:

– Подожди немножко!

Она осторожно нацепила на птичью лапку обе свои серёжки. Голубка с любопытством оглядела обновку, и она ей понравилась. Но лететь с серёжками на лапке будет неудобно! Гретхен попыталась клювом отцепить серьги.

– Нет, Гретхен, нет! – Стася умоляюще смотрела в глаза голубке. – Отнеси это Валентине Михайловне! Бабе Вале – поняла?

Птица покружила над головой Стаси и улетела, унося на левой лапке послание на волю. Донесёт ли она его? И поймёт ли Валентина Михайловна, что это – от Стаси, которую она называла Настенькой, что Настя – в беде? И сможет ли помочь…

Что известно нищенке?

Михаил Дементьевич выглядел подавленным. Столичное детективное агентство тоже потерпело неудачу. Единственное, что им удалось выяснить абсолютно точно: Стасю действительно последний раз видели, когда она заходила в этот загадочный магазин «Ящик Пандоры». Как и Алёшу Спирина. Оба они исчезли вместе с этим магазином. Куда и как? На этот вопрос у сыщиков не было ответа.

Не так рассчитывал он встретить жену. Отпуская её в какой-то там монастырь, Михаил был полон надежд: уж эти-то асы сумеют найти Стасю! Он, понятно, тут же пошлёт жене телеграмму: «Приезжай зпт Стася дома вскл». Если, конечно, раньше не дозвонится по мобильнику.

Стасю не нашли. И он ничем не мог порадовать жену.

Как же он удивился, увидев, что Александра и не нуждается в утешениях. Она приехала из монастыря умиротворённо-спокойная, и только в глазах нет-нет да и проглядывала затаённая боль.

– Нам нельзя унывать, Миша! – сказала она мужу. – Будем продолжать поиски, даже если все сыщики откажут нам в помощи. Стася найдётся!

– Ну конечно, найдётся, – Михаил постарался придать голосу максимальную твёрдость.

Он чуть ли не с ужасом заметил, как разительно переменилась внешность его красавицы жены. Мало того, что Александра перестала краситься – это-то как раз ему понравилось, – так еще и облачилась в длинную тёмную юбку. Уж не надумала ли податься в монашки?..

Перехватив его взгляд, Александра легонько улыбнулась и вошла в свою комнату, переоделась в привычный брючный костюм, сняла платок. И муж чуть слышно перевёл дух.

А вечером, за ужином, он вдруг усмехнулся, вспомнив нечто курьёзное:

– Да, ты представить себе не можешь, кто к нам вчера припожаловал! – и, верно расценив вопросительный взгляд жены, продолжил:

– Вчера в обед забежал домой, включил новости, и вдруг – к нам звонят. Открываю: смутно знакомое лицо. Этакая благообразная старушечка, довольно прилично одетая, с интеллигентными манерами. В руках объёмистая сумка. Здоровается и – не поверишь! – так вежливо спрашивает: «Извините, пожалуйста, могу ли я видеть Настю… то есть Стасю Колымагину?» И тут я её узнал! Помнишь старую нищенку, которая побиралась у хлебного киоска?

– Она жива? Слава Богу! – воскликнула Александра.

– Жива, что ей сделается, – Михаил, кажется, был раздосадован её волнением. Тут дочь пропала, а она о какой-то нищенке печалится!..