Психологическая теория правового воздействия : Теоретико-методологический анализ (стр. 14 )

Наибольшую критику вызвало положение о цели права, которая, по его мнению, заключается в достижении такого общественного состояния, которое будет основано на любви человека к человеку71. Его оппонент видел в такой цели издержки утопичности подхода, утверждая, что это по своей сути благое намерение может обернуться реальным злом, как и всякое насильственное насаждение добра.

В целом многие его современники выразили недоумение самим намерением исследовать право не средствами философского анализа, а при помощи психологии. Ведь мораль то, о чем ведет речь , а именно, физическое и психическое в человеке, является не чем иным, как необходимыми предпосылками морали, которая и является объектом философского анализа.                 

Таким образом, еще на первом периоде своего творчества сформулировал основные принципы своего подхода к праву, основные задачи, которые он ставил перед правоведением:

во-первых, догматические построения в праве не позволяют выяснить реальное его функционирование в обществе;

во-вторых, правовая теория должна решать задачу не формирования общих правовых понятий, которые имеют лишь опосредованную связь с правовой действительностью, а выяснения механизмов правового поведения индивидов;

в-третьих, способом решения такой задачи является не анализ правовых норм, закрепленных законодательством, а выяснение эмоционально-волевых актов, обусловленных психикой индивида, ценностно-мотивационной структурой его поступков, его сознанием;

в-четвертых, задача нравственного прогресса не может быть решена в рамках сложившихся к тому времени философии и теории права, но посредством правовой политики, содержание которой обусловлено целью достижения общественного состояния, основанного на любви человека к человеку.

Можно сказать, что сделанные обобщения являются программными для всего творчества , посвятившего жизнь их реализации в своей правовой концепции, получившей множество сторонников как в России, так и в Европе. Обратимся к более подробному анализу его правопонимания на примере основного произведения «Теория права и государства в связи с теорией нравственности». 

Таким образом, можно сказать, что роль с его концепцией интуитивного права заключается в том, что он впервые в российском правоведении сформировал подход к праву, в рамках которого оно рассматривается не в качестве внешнего нормативного фактора воздействия, а в качестве внутреннего императивного требования, обусловленного чувством справедливости. Не отрицая позитивного права как такового, он делает акцент на мотивационных механизмах, объясняющих его природу, его действие. При этом не правовая норма как таковая, а переживание ее содержания, отношение к ней в эмоциональной сфере, обусловленное сознанием субъекта правоотношений, что обозначено Петражицким как нормативный факт, становится определяющим, а правовое воздействие является не столько действием охраняемого государством правопорядка, сколько результатом ценностного фактора, легитимирующего или не легитимируещего тот или иной нормативный строй.

Во многом такой подход к праву имеет истоки в кризисе классического правопонимания, а в контексте кризиса, прежде всего, юридического позитивизма, преодолевая его методологию, формулирует новые принципы, раскрывающие свое содержания в новом типе правопонимания, которое в дальнейшем получит название посклассического.

Можно выделить четыре основополагающих аспекта теории права
, свидетельствующих о том, что его правовая концепция относится к постклассическому типу правопонимания: несоотнесенность субъекта правового суждения с эмпирически существующими объектами; убежденность в том, что принятые юристами правовые понятия не обязательно отражают эмпирические факты, но являются языковыми конвенциями; методологическая установка на то, что методы естествознания не соответствуют духовной природе права; социокультурная и нормативно-ценностная интерпретация правовой реальности.

В данном контексте характерна оценка предшествующей и современной ему правовой науки, которая в значительной степени оперирует искаженными представлениями о праве. «В прежние века, – пишет ученый, – философы, моралисты и юристы верили в существование всеобщих, вечных и неизменных обязанностей и норм; теперешние в это не верят, они верят лишь в существование временных и местных обязанностей и норм. В частности, новые юристы смотрят на учение прежних философов права о существовании, наряду с временными и местными, меняющимися сообразно с изменениями обычаев и законодательных предписаний, нормами права, еще иного, не зависящего от местных обычаев и местного законодательства, вечного и неизменного права, как на какую-то нелепость, странное заблуждение. По их мнению, существуют только позитивные, местные и временные правовые обязанности и нормы права»72. Такие представления о праве, по его мнению, свидетельствуют о ненаучности этих теорий, что во многом объясняется историческими особенностями классического правоведения, которое либо имплементировало методы естествознания, либо являлось метафизическим построением. По его мнению, ненаучность этих учений заключается в том, «…что оба они исходят из реального существования обязанностей и норм и не знают тех реальных, действительно имеющих место в их же психике, процессов, под влиянием коих ими эти своеобразные вещи представляются где-то существующими»73.

Каковы же резоны в пользу такой оценки классической правовой науки? усматривает определенную закономерность в таком состоянии правовой науки, которая исходит из наивной точки зрения на то, что этические (нравственные и правовые) правила поведения имеют объективную природу и коренятся в некоем всеобщем порядке, освещенном авторитетом. Таким образом, принимая фикции за реальные объекты, прежние философы (юснатуралисты) и современные правоведы (позитивисты) существенно упрощают правовую действительность, схематизируют ее либо в соответствии с метафизической традицией, либо в соответствии с естественнонаучной методологией. Так, по мнению , природа этических явлений коренится в психологической установке, определяемой неким авторитетом и реализуемой как «голос совести», означающий соотнесенность в акте самосознания своего действия с всеобщим принципом. Поэтому «в верованиях в божественное происхождение голоса совести, a равное выражениях «слушаться», «бояться совести» и т. п. отражается вместе с тем упомянутый выше характер высшей авторитетности, оттенок высшего ореола, свойственный этическим эмоциональным переживаниям»74.

Ученый не голословен, ссылаясь на учения Сократа и И. Канта. Он полагает, что такая установка сознания в полной мере обрела форму теории, не подозревающей, что она основана на фикциях. убедителен, полагая, что «Такую же роль… играют разные другие метафизические существа: «природа», представляемая как высшее существо, мировой «разум», «объективный дух» и т. п. И позитивистическая, и скептическая психика тех ученых, которые стараются оставаться чуждыми всякого мистицизма, все-таки проявляет в области их учений о праве и нравственности тенденцию к разным мистическим олицетворениям; сюда, например, относятся представления исторической школы юристов и разных современных юристов и моралистов о «народном духе», «общей воле», «инстинкте рода» и т. п., причем «род», «общая воля» и т. д. представляются чем-то, наделенным высшим авторитетом и стоящим над индивидом и его индивидуальной волей, и проч.»75.

Такая «логика» находит выражение, как в обыденном языке, так и в концептуальном аппарате правовых теорий. По сути дела, этическое понятие долга является центральной категорией, имеет, по Петражицкому, два варианта интерпретации: с одной стороны, оно отождествляется с «законами», «велениями» и «запретами», с другой – с «волей». При этом, «в связи с таким представлением находится, между прочим, большая роль, которую в науке о праве, о государстве и др. играет «воля»: в абстрактной форме сведения права к «воле», усматривания существа права в «воле», или в более конкретных формах разных фикций «общей воли», «воли государства» и т. п.»76.

Итогом же является то, что ученые-юристы конструируют нравственные и юридические обязанности как состояния подчиненности повелениям и запретам или той «воле», которая в данном контексте является плодом ненаучного вывода. Так, отмечает, что в научной литературе о праве «…нередко это состояние подчиненности конструируется так, что всякие веления или запрещения имеют за собою угрозу невыгодных последствий в случае нарушения, отсюда необходимость подчинения»77.

В целом точка зрения предшествующей и современной юридической науки основана на обыденном (не научном) представлении о том, что наши этические побуждения действуют именно так, а не иначе и являются проекциями объективно существующих требований к поведению. Однако это лишь следствие привычки нашего сознания опираться на такую «проекционную» точку зрения, которая, между тем, не имеет ничего общего с наукой, раскрывающей действительные механизмы моторных реакций, сущность тех или иных импульсий. Поэтому, «…при обсуждении многих вопросов общей теории этических явлений и специальных вопросов теории права и нравственности удобнее для простоты изложения держаться традиционной, привычной, проекционной, точки зрения, например, так говорить об обязанностях, их содержании, их видах и т. п., как если бы они действительно существовали, помня, при этом, и подразумевая, что дело идет об эмоциональных фантазмах, которым, как реальные факты, соответствуют известные нам эмоциональные и интеллектуальные процессы. Такая точка зрения, условная или критическая, в отличие от обыденной некритической, наивно-проекционной, точки зрения… исходит из заблуждения и… представляет только условную форму изложения»78.

Другим источником веры в то, что некие повеления и запреты имеют объективное существование, является универсальный характер наших эмоций по поводу тех или иных поступков, распространение соответствующего образа поведения как на прошлое, так на настоящее, так и на будущее, и, естественно, не ограниченность его в пространстве. Так, например, поступок Каина как соответствующий образ поведения имеет значение в универсальных пространственно-временных параметрах, а его отрицательная оценка справедлива не только вчера, но и сегодня. «В этом, – пишет ученый, – заключается источник и психологическое объяснение распространенной повсеместно y народов веры в объективное, вечное и всеобщее значение соответствующих «законов», веры в настолько всеобщее и абсолютное значение и господство, что и боги подчинены этим законам. Соответствующие воззрения имеют также своих представителей в различных метафизических системах, в философиях морали и права и получают здесь разнообразные формы и обоснования»79.