История и миф в творческом наследии (стр. 13 )

Подчеркнем еще раз принципиальную важность указанной категории для лосевского определения мифа, т. к. в мифе самоосуществляется не просто личность, а личность, наделенная именем, которое выражает саму суть конкретного человеческой бытия, имя приобретает характеристики символа или символической выраженности. Вот как об этом пишет сам ученый: «Миф есть слово личности, слово, принадлежащее личности, выражающее и выявляющее личность. Миф есть такое слово, которое принадлежит именно данной личности, специально для нее, неотъемлемо от нее. Если личность действительно личность, она не сводима ни на что другое, она - абсолютно самородна, оригинальна. Не было и не будет никогда другой такой же точно личности. Это значит, что и специфическое слово ее также абсолютно оригинально, неповторимо, не сравнимо ни с чем и не сводимо ни на что. Оно есть собственное слово личности и собственное слово о личности. Оно есть имя. Имя есть собственное слово личности, то слово, которое только она одна может дать и выявить о себе. В имени - диалектический синтез личности и ее выраженности, ее осмысленности, ее словесности. Имя личности и есть то, что мы, собственно говоря, имеем в мифе. Имя есть то, что выражено в личности, что выявлено в ней, то, чем она является и себе всему иному»[290].

Таким образом, при наделении человека неким именем, происходит процесс выражения личного бытия, которое в имени получает конкретно-историческое осуществление. Личность реализуется, раскрывается как таковая посредством имени, тем самым совмещая свое «здесь и сейчас» существование и предначертанную идеальную парадигму. Так рождается миф, который создается определенными людьми в процессе самореализации, особенно творческой или религиозной. Именно поэтому «всякая живая личность есть так или иначе миф», ибо она «осмыслена и оформлена с точки зрения мифического сознания»[291].
В этом смысле предположения А. Лосева не кажутся натянутыми или излишне метафизичными, они обретают опору в реальном опыте, в том числе и самого автора. Здесь достаточно вспомнить его описания, связанные с эмоциональными переживаниями во время православного
поста или утренней службы в храме[292]. Поэтому миф есть нечто творимое создаваемое, но отнюдь не навязанное и привнесенное извне. Закономерно, что роль личности в процессе такого мифотворчества особенно важна и ответственна; возможно, именно отсюда и вытекает окончательная лосевская формула мифа: «в словах данная чудесная личностная история».

Пожалуй, единственным, не до конца проясненным вопросом в рассуждениях Лосева о роли личности в мифе остается так называемая «идеальная парадигма», совпадение с которой и порождает миф. Автор считает ее существование фактом обусловленным и необходимым[293], ибо любая человеческая личность существует в двух ипостасях: во-первых, как идея и смысл, во-вторых, как конкретное историческое бытие[294]. Возникает закономерный вопрос о том, каким образом человек может обладать знанием о собственном «первообразе» и как он удостоверится в том, что действительно его «идеальная заданность»? Для самого себя Лосев данную проблему разрешил в обращении к православной вере, где в качестве подобного «первообраза» выступает Христос и его земные братья – монахи. Но выбранное мыслителем решение не универсально, автор сам к этому приходит, признавая у каждого исторического времени собственную мифологию.

Скорее всего, отсутствие конкретного ответа на данный вопрос объясняется тем обстоятельством, что А. Лосев считал нахождение «идеальной парадигмы» самостоятельным и индивидуальным делом отдельного человека. Такая задача, по сути, весьма многотрудна и требует немалых усилий, что ограничивает круг способных к этому личностей. Именно в такой ситуации происходит подмена личного мифа мифом коллективным, зачастую насильно навязанным со стороны доминирующих слоев общества. История двадцатого столетия насыщена такими примерами[295]. Достаточно упомянуть победное шествие коммунизма или фашизма по территории Евразии в 1920-1940 гг. В этом смысле любопытен лосевский анализ коммунистической идеологии как мифологической уже в 1930 году, т. к. серьезные исследования
по данной проблематике появились десятью-пятнадцатью годами
позже (смотрите, например, работы М. Элиаде[296]). Для создателя
«Диалектики мифа» подобные реминисценции имели известные губительные последствия.

Возвращаясь к проблематике личности в мифе, подчеркнем, что ученый превратил категорию личности в смысловой центр мифа, тем самым возложив особую ответственность на человека как носителя данного культурного потенциала. Здесь уместно привести одну цитату: «Слово - вот синтез личности идеального принципа и ее погруженности в недра исторического становления... Слово есть исторически [курсив мой – Ю. М.] ставшая личность, достигшая степени отличия себя как самосознающей от всякого инобытия личность. Слово есть выраженное самосознание личности...»[297] Принципиально важно, что лосевское определение мифа окончательно формулируется в рамках трех основных категорий: личность, история, слово. При таком подходе авторские рассуждения, наряду с чисто умозрительным статусом, приобретают некоторую историческую определенность, т. к. обращаются к непосредственной стихии исторического протекания событий. Исходя из этого, мифология становится не просто досужим вымыслом или фольклорным преданием, а повествованием о реально происходивших перипетиях общественной или личной жизни, пусть весьма отдаленных во времени и оставивших немногие материальные свидетельства.

Здесь обращает на себя внимание то обстоятельство, что «Диалектика мифа» и ее автор пострадали от существовавшей власти именно за исторические примеры и параллели. Очевидно, что становящаяся советская наука никак не могла согласиться со своим мифологическим статусом (это вытекало из положения о мифологичности новоевропейской науки со времен Р. Декарта). Откровенные лосевские сравнения материализма с мифологией (где в качестве единственной формы жизни признается абсолютная материя, которую ученый обозначает как «мертвое, слепое вселенское чудище»[298]) не могли не вызвать отрицательной реакции. По мнению автора, диалектический материализм стремится абсолютизировать одно понятие (материю), что противоречит всем законам диалектики и превращает его в религиозный догмат (т. к. материя претендует на исключительное положение в качестве единственно возможного бытия, в том числе и на уровне сознания[299]). Еще более оскорбительными для советской власти оказались лосевские пассажи о коммунистической мифологии. Ученый пишет: «С точки зрения коммунистической мифологии не только “призрак ходит по
Европе, призрак коммунизма”… но при этом “копошатся гады контрреволюции”, “воют шакалы империализма”, “оскаливает зубы гидра буржуазии”, “зияют пастью финансовые акулы” и т. д. Тут же снуют такие фигуры, как “бандиты во фраках”, “разбойники с моноклем”, “венценосные кровопускатели”, “людоеды в митрах”, “рясофобные скулодробители”… Кроме того, везде тут “темные силы”, “мрачная реакция”, “черная рать мракобесов”; и в этой тьме – “красная заря” “мирового пожара”, “красное знамя” восстаний… Картинка! И после этого говорят, что тут нет никакой мифологии»[300]. В докладе
Л. Кагановича на 16 съезде ВКП(б) именно это место из «Диалектики мифа» удостоилось особого внимания, было неоднократно цитировано и позднее включено в протокол заседания, сохранившегося в партийном архиве.

Реакция власти была незамедлительной. В течение нескольких месяцев над А. Лосевым и его женой проводилось следствие, завершившееся приговором к лагерям и запретом на занятия опасной философской проблематикой. Можно согласиться с мнением
-Годи, что нелегальные вставки в «Диалектику мифа» не более чем повод для ареста и дальнейших событий. Реальная причина заключается в том, что «власти не могли простить философу книги, где раскрывались механизмы деятельной силы мифов нового социалистического бытия и магическое воздействие на общество слова политической публицистики»[301].

Впоследствии ученый неоднократно возвращался к изучению мифа, о чем свидетельствуют его отчасти напечатанные, отчасти ненапечатанные работы: «Античная мифология» (сборник поэтических и прозаических текстов), «Олимпийская мифология в ее социально-историческом развитии», «Введение в историческую мифологию», «Античная мифология в ее историческом развитии».

Последнее из указанных сочинений представляет особый интерес, т. к. на его страницах А. Лосев пытается трактовать миф на основе марксистских положений.

2.3 Марксизм и марксистское в лосевском понимании мифа

«Античная мифология в ее историческом развитии» стала фактически первой монографией, выпущенной после длительного научного молчания (год публикации – 1957). Цель этого сочинения сводится к исследованию конкретных мифологических сюжетов и образов на древнегреческом материале. Казалось бы, автор задумал применить концепцию мифа к некоторому культурному наследию, но проделанная им историческая интерпретация мифа изменяет изначальный теоретический базис практически до неузнаваемости. Более того, многие положения «Античной мифологии» аннулируют предшествующие выводы «Диалектики мифа». Подобная ситуация, на наш взгляд, объясняется тем, что обращение к марксизму требовало пересмотра прежних положений теории мифа, т. к. теперь миф был локализован в рамках первобытной истории в качестве закономерной надстройки к соответствующему базису и не мог выступать как универсальный исторический феномен. По всей видимости, авторская препарация мифологической концепции стала именно тем условием, которое позволило ученому наконец-то стать актуальным в современной ему научной среде.

Первое знакомство А. Лосева с теоретиками марксизма, преимущественно с работами Ф. Энгельса и , состоялось в период между 1925-1935 гг.[302]. Отношение ряда позднейших исследователей к «лосевскому марксизму» практически единодушное: как правило, отмечается обращение на основе собственного диалектического метода автора[303], вследствие чего для ученого марксизм не превращается в удобную и готовую теорию, а воспринимается как открытая, вариативная система предположений («марксизм без берегов»)[304]. Иного мнения придерживается
-Годи. Она настаивает на том, что А. Лосев умел опираться на «священные тексты» марксистов в борьбе за возможность публиковаться и кое-что взял «на вооружение» (например, учение о социально-экономических формациях)[305]. Но авторские приоритеты всегда были чужды марксизму концептуально, поэтому нет никаких оснований говорить о принципиальных теоретических влияниях[306]. Парадоксально, но годом ранее -Годи в одной из статей, сопровождавших публикацию лосевских сочинений в проекте издательства «Мысль», указывала на то, что в «Античной мифологии» А. Лосев изложил собственную оригинальную теорию мифологического процесса на основе смены родовых отношений [курсив мой – Ю. М.] в ранних обществах[307].