История и миф в творческом наследии (стр. 21 )

В определенном смысле ИАЭ можно считать тем трудом А. Лосева, который продолжил и фактически завершил историко-философскую интерпретацию античности, начатую еще в «Очерках античного символизма и мифологии». Автор по-прежнему видит своей главной целью создание «единого культурного типа» на основе античного материала. Для ее достижения А. Лосев формулирует ряд принципиальных теоретических положений, которые, по его мнению, закладывают основание во всякое понимание античности в качестве самостоятельного исторического феномена.

Решение данной проблемы А. Лосев начинает с рассмотрения вопроса о соотношении экономического базиса и общекультурной надстройки в античности. Он пишет, что «кардинальный вопрос всей теории античной культуры – это вопрос о существенной связи взаимоотношений рабовладельческой формации с возникшей из нее культурой [курсив – А. Л.]»[509]. В последнем томе ИАЭ он существенно уточняет формулировку, обращая внимание на тот факт, что культурные проявления хоть и произрастают из определенного базиса, но не сводятся к нему в абсолютном порядке. Задача же исследователя состоит именно в том, что необходимо установить «существо» их связи для создания цельного облика исторической эпохи[510].

Следуя намеченной цели, А. Лосев характеризует античное мировоззрение как такое, при котором «человек и его духовная жизнь строятся… по типу вещей, по типу физического происхождения физических тел»[511]. В его основе лежит тезис «производственно-технического вещевизма и телесности», с помощью которого возможно реконструировать весь комплекс античного наследия от религиозных воззрений до общественно-политической жизни[512]. Данный принцип, по мнению автора, есть законное следствие базисных отношений между рабовладельцем и рабом, исключающих понимание человека как личности и определяющих его в статусе вещи[513]. Лосев уточнит, что античность не была лишена понятия личности совсем, скорее она выработала ее «атрибутивное понимание», при котором личность понимается не как тождество идеи и материи, а как преобладание одного из составляющих элементов (в данном случае, очевидно, материального)[514].

Именно «атрибутивное понимание» человеческой личности характерным образом формировало отношения в рамках экономического базиса. Дело в том, что рабовладелец в системе производственных взаимоотношений может обладать лишь функциями «организации и эксплуатации», что исключает преследование личностных целей и ограничивает его потребности непосредственными благами, которые могут быть почерпнуты из окружающего мира. Раб также безличен, его единственное предназначение – «дать свой максимально жизненный, максимально производительный эффект»[515]. Это означает, что «господин может лишь приковать раба к его физической силе, ограничить его одними физическим возможностями и извлекать из такой живой “вещи” максимально эффективный вещественный же результат». Таким образом, сущность базисных отношений при античной форме рабовладения сводится «к стихийно-естественному возникновению вещей одной из другой»[516]. Это приводит Лосева к выводу, что вся античная культура является ни чем иным, как «абсолютизированием [курсив мой – Ю. М.] естественно-необходимого течения вещей в их совершенно непосредственной данности и в максимально возможной для них производительности»[517].

К подобному разрешению вопроса о формационной специфике античности автор будет аппелировать на протяжении практически всей ИАЭ в целях объяснения любого культурного явления из древнегреческой или древнеримской истории. С наибольшей ясностью это проявится в завершении исследования, когда А. Лосев приступит к формулированию своих известных двенадцати тезисов об античной культуре. В качестве иллюстрации приведем самые яркие из них.

Тезис 1. «Античная культура основана на принципе объективизма»[518].

Тезис 2. «Античная культура – это материально-чувственный космологизм»[519].

Тезис 4. «Античная культура – это абсолютизированный космологизм»[520].

Тезис 7. «Античная культура – это космология совершенства, гармонии», поэтому она скульптурна[521].

Тезис 8. «Античная культура основана на внеличностном космологизме»[522].

Тезис 11. «Античная культура есть чувственно-практичный космос», где даже искусство имеет статус «техне», а Платон именует творца космоса демиургом, т. е. мастером, ремесленником[523].

Тезис 12. «Античная культура представляет жизнь как театральную сцену, где люди живут по законам необходимости и являются «сома» (хорошо организованными, живыми телами)»[524].

Таков был, по мнению А. Лосева, результат опосредованного, но очень существенного (в терминах автора - структурного[525]) воздействия базиса на надстроечные явления. Естественным образом это отразилось и на характере античной мифологии и рефлексии. «Античность дошла до учения о самодовлеющем чувственно-материальном космосе и была убеждена, что уже обладает вечным и абсолютным идеалом. В этом и заключается абстрактность и пассивная созерцательность рабовладельческого интеллекта. Этот интеллект не идет дальше обобщения живых вещей. Он не способен создавать эти вещи, а способен только их мыслить и обобщать. Вещь в античности настолько всемогуща, что даже и боги оказываются не в состоянии создавать эти самодовлеющие вещи… Античные боги сами оказываются порождением земли, т. е. не они создают мир, а мир создает их самих»[526].

В приложении к непосредственно сформулированной тематике исследования (т. е. к истории античной эстетики) проясненная автором телесно-ориентированная сущность древнегреческого мировоззрения предполагает вполне специфический эстетический предмет (заметим, при отсутствии ее рефлексивной выделенности из общекультурного поля). Таковым выступает «материальное, вещественное и стихийное бытие, организованное в своей полной непосредственности и оформленное в меру своих чисто физических возможностей», другими словами, это «материально-чувственный и живой космос, являющийся вечным круговоротом вещества»[527]. Добавим, что А. Лосев постоянно настаивает на изучении именно эстетической предметности, будучи уверен в двух обстоятельствах. Во-первых, он считает, что вся античная философия занималась вопросом о соотношении идеи и материи, т. е. проблемой выражения, проявления одного в другом, а значит, она была эстетичной по определению[528]. Во-вторых, практически каждая область общественной жизни может стать источником эстетики, ибо последняя впитывает и концентрирует специфику любой социально-исторической конкретики[529].

Подтверждение идеи о базовой эстетичности античного миропредставления А. Лосев обнаруживает в специфическом отношении к феномену искусства. Он пишет о том, что в данную эпоху наибольшую ценность получали те произведения искусства, которые были выполнены в русле максимальной подражательности натуральному образцу[530]. Поэтому учение о «мимесисе», т. е. подражании (о котором в отчетливой форме говорится уже у Платона[531]), выглядит здесь вполне естественным. Отсюда становится понятным, почему А. Лосев пишет о том, что античное искусство находилось «на службе у вещей». Объяснение тому кроется во все тех же телесно-вещественных интуициях древнегреческого мировоззрения. Таким же закономерным следует признать другое лосевское утверждение, согласно которому «наивысшим и совершеннейшим произведением искусства является в античности космос»[532]. Специфическая для античности эстетичность, по мнению автора, должна быть всегда выводима и определяема базовой идеей телесности, которая так и не позволила античному гению дойти до пределов «чистой незаинтересованности» новоевропейской эстетики и даже идеальность представляла материальным образом (вспомним феномен скульптурности платоновских идей)[533].

Постулируя эстетичность и телесность в качестве основополагающих категорий античного мировоззрения, А. Лосев определяет древнегреческий феномен красоты как синтез пластичности и предельности, который представлен богами античной мифологии. Ученый пишет, что античные боги и демоны, обладая особо тонкой материальностью, являлись «предельными обобщениями» вещественных стихий и служили «утверждениями, обоснованиями» чувственного космоса[534]. Все это может обозначать только следующее: «Античная эстетика с этой точки зрения оказывается, в последней своей основе, античной мифологией [курсив – А. Л.]. Каждый бог есть бесконечно обобщенное бытие данного типа, смысловой принцип данной сферы бытия. Но он в то же самое время есть живое человеческое тело. Этот бог пластичен, он – скульптурное изваяние, вечная статуя, вечный скульптурный прообраз и идеальная модель для всего совершающегося в пределах соответствующей области бытия»[535]. Таким образом, автор формулирует тот окончательный принцип исторического освоения античности, с помощью которого он и планирует детализировать изучение соответствующего материала. Указанная детализация необходима и закономерна, т. к., по мнению Лосева, общетеоретический принцип не дает возможности рассмотреть его конкретное историческое преломление. Кроме того, с динамической точки зрения актуализация основополагающих интуиций античности всегда носила своеобразный, присущий только данным историко-культурным условиям характер[536]. Это позволяет автору ИАЭ выделять этапы и периоды в развитии мифа, которые свидетельствуют об исторической трансформации первоначальных мифологических представлений.

Итак, можно засвидетельствовать следующий ряд лосевских фундаментальных идей исторического понимания античности:

1.  Рабовладельческий базис структурно определяет веществен-ный, материальный и объективно-ориентированный стиль античного мировосприятия.

2.  В такой мировоззренческой системе основным предметом реф-лексии и творчества становится чувственный космос, который на микроуровне заменяется феноменом пластически-организованного человеческого тела.

3.  Идеи пластичности, гармоничности, совершенства (эстетичес-кий модус) в сочетании с философскими абстракциями (интеллектуальный модус) генерируют историю античной мысли как историю мифологии.

4.  Данная история мифологии стадиальна в зависимости от степени усвоения и переработки первоначального мифического материала.

Обращаясь непосредственно к анализу мифа в ИАЭ, отметим наличие авторской периодизации применительно к античной мифологии, что изначально задает историческую направленность работы.