История и миф в творческом наследии (стр. 20 )

Подобное видение истории можно назвать двусторонним, когда исследователь пытается одновременно осуществить макро - и микроанализ исторического бытия. А. Лосев пишет, что исторический «процесс и отдельная его эпоха, отдельный исторический и культурный тип, всегда есть нечто целое, где нельзя оторвать один слой от другого настолько, чтобы он не имел ничего общего со всеми другими слоями»[482]. Далее он углубляет эту мысль: «Но не только всякое знание исторично и всякая история…- цельна, индивидуальна, одна и та же во всех своих слоях,… но существует и множество таких цельных исторических типов [курсив мой – Ю. М.]… и надо уметь уловить их
диалектическую последовательность и взаимосвязь». Позиция
А. Лосева как историка прямо напоминает исследовательские приоритеты О. Шпенглера, т. к. отечественный ученый считает абсолютно необходимым, чтобы каждая уникальная культура трактовалась «как равноценная со всякой другой, но в то же время как совершенно специфичная, содержащая в себе свою собственную неповторимую физиономию, свой собственный специфический социальный стиль»[483]. Кроме такого рода общих рассуждений о смысле истории, А. Лосеву принадлежат интересные размышления о непосредственном статусе историка как исследователя.

Еще в «Очерках античного символизма и мифологии» автор утверждает, «что нет никакой возможности изложить историко-философский материал без опоры на свои субъективные оценки этого материала… Дело не в том, чтобы быть объективным, а в том, чтобы твоя субъективность, как исследователя, наиболее адекватно отражала изучаемый материал»[484]. Именно поэтому он расценивает все предшествующие интерпретации античности как необходимые и соответствующие определенным историческим эпохам, но собственную трактовку А. Лосев признает лучшей по сравнению с ними, т. к. она является последним достижением историко-философской мысли (в ряду других таких же, современных ему интерпретаций). «Всякое понимание по природе своей исторично и иным не может и быть, ибо сама история есть не что иное, как становящееся понимание бытия»[485]. Но исследовательская субъективность в подходе к материалу не означает избирательности или предвзятости ученого в процессе изучения источников. «Как бы по-человечески историк ни оценивал изучаемые факты, для него как для историка все они одинаково интересны и полезны»[486].
В другом месте автор выражает данную мысль еще короче: «Мы – историки, и нам все мировоззрения одинаково интересны»[487]. Это обстоятельство не позволяет, по мнению самого ученого, замалчивать малоприятные стороны, например, платоновской философии, которая в социально-историческом оформлении является не чем иным, как «философией монахов, полиции и рабов-послушников»[488]. Более того, платоновское государство несовместимо с историей, прогрессом, ибо его социальный строй «вечен, неподвижен» (очевидная калька с запредельного мира идей)[489], а реставрированная Платоном древняя мифология превращается в догматическое богословие, претендующее на единственно истинное и адекватное знание о бытии[490]. Это дает все основания А. Лосеву характеризовать платоновскую философию как консервативную, антидемократическую, реставраторскую и т. п. (заметим, что такого рода оценки подтверждают мысль самого Алексея
Федоровича о неизбежности субъективного элемента в исследовании, который в его собственных произведениях реализовался с максимальной эмоциональной окраской)[491]. Таким образом, лосевские сочинения, посвященные исторической тематике, вполне соответствуют обозначенным выше авторским приоритетам.

Тем не менее развернутую философию истории в трудах
А. Лосева найти крайне затруднительно, поэтому приходится, вслед за , признать, что лосевское понимание историософских проблем практически не прописано, что осложняется парадоксальным авторским нежеланием подробно размышлять по поводу теории истории[492].

Лосевские рассуждения по данной проблематике на тысячах страниц его сочинений встречаются очень редко и не занимают, как правило, больше половины страницы (единственное исключение из правил – «История эстетических учений»)[493]. И здесь опять парадокс: А. Лосеву невозможно отказать в «чувстве истории», т. к. на практике он постоянно использует исторический метод, «если понимать под последним выявление взаимодействий частных суждений и социокультурной установки в определенный временной период»[494]. Подобная неординарная ситуация объясняется довольно просто. пишет, что «в большей степени Лосева интересует не она сама [история – Ю. М.], но ее языки или, как он предпочитает говорить, ее выразительность [курсив – Г. Ц.], в которой, тем не менее, наличествует своя логика. С этой логикой и связано лосевское “чувство истории”»[495]. А отсюда всего один шаг до эстетики. Если принимать во внимание тот факт, что лосевская интерпретация эстетики сводится к ее пониманию в качестве «теории выражения», то выводы вполне себя подтверждают.

Он считает, что «ученый не занимается чистой эстетикой, так же, как и чистой историей, но занимается чистейшей историей эстетики, историей выразительности [курсив - Г. Ц.]… Эстетическое любование не должно быть статикой, оно должно быть динамикой, а значит – историей… в истории эстетический предмет становится знаком, словом именем (реальная вещь уже отошла в прошлое, но имя ее живет в веках), но имя – не пустой звук… но знамение Божества»[496]. Последнее утверждение связывает и объясняет лосевское отношение к истории (и эстетике) с его православным мировосприятием. Для имяславия эстетическая реальность не имеет самодовлеющего смысла, она признается и утверждается только в качестве материала для выражения священной идеи. «Красивое правильно, только когда имеет сверхзаданный смысл [курсив – Г. Ц.], когда не замыкается на самом себе. Но правильность этого тезиса проверяется только через историзм»[497]. Поэтому история и рассматривается как история приближения (восхождения) к абсолютному началу, что демонстрирует преходящий характер чисто эстетических ценностей. Это делает очевидной лосевскую принадлежность к той историософской традиции, чьим основателем считается
Вл. Соловьев[498]. И вот здесь стоит обратить внимание на одно немаловажное обстоятельство. Дело в том, что для А. Лосева эстетическая действительность имеет несколько исторических типов осуществления, среди которых наиболее адекватным признается символический тип, или символизм. А категория символа, как уже неоднократно указывалось выше, теснейшим образом связана с авторской теорией мифа, ибо мифологическое бытие есть всегда бытие символическое. Для истории данное положение означает лишь то, что она приобретает мифологический статус, другим словами, действительная история становится мифологией, ибо миф – это «в словах данная чудесная личностная история»[499]. Логический круг лосевских размышлений замыкается, объединяя все основные категории (символ, миф, эстетика, имяславие) в единую историческую картину. Именно поэтому представляется вполне возможным и логичным рассмотреть ИАЭ через призму авторской концепции мифа, чему посвящен второй пункт данной главы.

3.2 «История античной эстетики» как факт гуманитарной
науки 1960-1980 гг.

Считается, что восьмитомная «История античной эстетики»
А. Лосева является наиболее фундаментальным трудом ее автора. Произведение уникально по масштабности исследуемого материала и скрупулезности источниковедческого анализа как в отечественной, так и в зарубежной историографии античности. Его публикация растянулась на тридцать лет: в 1963 году был опубликован первый том («Ранняя классика»), а последняя книга восьмого тома («Итоги тысячелетнего развития») лишь в 1994 году, уже после смерти ученого.

В 1986 году А. Лосеву была присуждена Государственная премия за первые шесть томов ИАЭ. Но широкого общественного резонанса данная работа не вызвала ни разу на протяжении всего периода публикации. Этим она отличается от нашумевшей «Эстетики Возрождения» (год издания – 1978), которая активно обсуждалась, критиковалась, приветствовалась в научной и публицистической среде
1970-1980 гг.[500].

Результат поиска полноценных рецензий на ИАЭ можно признать практически нулевым, т. к. все обнаруженные статьи квалифицируются не более чем, как отзывы на отдельные тома ИАЭ, по преимуществу положительного свойства. Очевидно, что подробное изучение и критика ИАЭ – многотрудное и длительное предприятие, требующее продолжительного времени и усилий множества специалистов.

Возможно, еще не настала пора «взгляда со стороны» по причине недостаточной исторической ретроспективы. На сегодняшний день историографическая ситуация вокруг «Истории античной эстетики» исчерпывается небольшим количеством положительных отзывов, как правило, не принадлежащим перу профессиональных историков[501].

Характерно, что подавляющее большинство (четыре из шести) указанных отзывов относятся к тем томам ИАЭ, которые посвящены эстетике эллинизма, что же касается первых томов произведения, то о них идет речь в краткой газетной публикации И. Нахова. Статью в немецком философском журнале вообще может считать обзорной, т. к. она повествует о первых шести томах ИАЭ в целом.

Для составления общего представления о существующих отзывах, на наш взгляд, достаточно привести одно характерное высказывание. Вот как пишет Л. Бежин об издании ИАЭ: «Уникально оно и систематичностью охвата явлений древнегреческой и древнеримской культуры, и фундаментальностью научного аппарата, и новаторской
смелостью суждений, и пластической гибкостью языка, остроумием, блеском и, наконец, попросту своим небывалым объемом»[502].

Авторы статей не скупятся в перечислении достоинств лосевского исследования: новаторство и современность методологии, блестящий синтез историко-философской и филологической работы[503], углубленный анализ источников и стремление выйти за рамки привычных стереотипов исторического восприятия[504], особое внимание к переходным, синкретичным явлениям античности[505] и многое другое. Единственная рецензия, содержащая критические замечания, принадлежит , признавшему наличие в ИАЭ ряда дискуссионных моментов («сведение эстетики раннего стоицизма к науке о слововыражении, квалификация неоплатонизма как философии римского цезаризма, эстетическая дедукция античного рабовладения, трагическое истолкование эстетики скептиков»)[506]. Важно обратить на это обстоятельство особое внимание, т. к. указанный исследователь критикует не частные интерпретации А. Лосева, а не соглашается с некоторыми его принципиальными положениями, конкретнее, с «эстетической дедукцией рабовладения» и положением об интеллектуальной реставрации мифа в неоплатонизме[507]. Но в рамках данной рецензии не проводится какая-либо аргументированная полемика, скорее констатируются некоторые спорные моменты лосевских разработок. Описанная выше ситуация дает все основания констатировать историографическую малоизученность ИАЭ Лосева и согласиться с мнением -Годи о том, что, несмотря на популярность опубликованных работ, «по-настоящему его еще не изучали»[508]. Поэтому исследовательская гипотеза, заявленная в самом начале третьей главы, обоснована и с позиции новизны подхода, и с позиции необходимости изучения лосевского наследия.