История и миф в творческом наследии (стр. 17 )

В заключение отметим, что в современной науке изучение подобных концепций мифа является актуальным предприятием. Это соответствует провозглашенной в ХХ веке открытости и плюралистичности научного познания, поэтому интеллектуальные поиски могут стать источником оригинальных гносеологических проектов, касающихся теории и практики научного исследования.

ГЛАВА 3. ИСТОРИЯ КАК МИФОЛОГИЯ: АНТИКОВЕДНАЯ ИСТОРИОСОФИЯ А. Ф. ЛОСЕВА

3.1 Идейные источники антиковедных представлений

Масштабы ученого гения А. Лосева определили многосторонность авторских интересов и увлечений, которые реализовались в самых различных областях гуманитарии и не только ее (спектр проблем от вопросов православного богословия до математических теорий хаоса говорит сам за себя). Свое место в указанном спектре занимает историческая и историософская проблематика. Лосева-историка отличаются известной специфичностью, которая объясняется и православными основами его мировоззрения, и особенностями образования автора, и социально-культурными условиями его научной биографии. Актуальной проблемой представляется вопрос о непосредственной презентации концептуальных приоритетов А. Лосева в его исторических интерпретациях. Поэтому целью данной главы является рассмотрение основополагающего сочинения «Истории античной эстетики» (далее ИАЭ) через призму авторской концепции мифа, для демонстрации того, как базовая для мыслителя категория мифа становится стержнем его историософии и преломляется в историко-культурологической конкретике. Также учитывается то немаловажное обстоятельство, что данный подход является не более чем одним из множества возможных вариантов синтетического изучения наследия А. Лосева.

Но прежде чем обратиться к непосредственному анализу лосевского текста обозначим одну немаловажную деталь. Несмотря на эстетическую тематику самого масштабного произведения ученого, заявленную в его названии, фактически перед нами раскрывается полноценная история тысячелетней античной мысли с момента ее зарождения в VI веке до н. э. до гибели в IV-V вв. н. э. Проблема такого несоответствия самим автором проговаривалась не раз и решалась, как правило, всегда одинаковым образом. А. Лосев на протяжении всей многотомной ИАЭ утверждал, что античная культура как исторический феномен изначально эстетична, поэтому ее философия, религия, искусство содержат в себе эстетику в качестве постоянного компонента[398]. Подробнее об этом речь пойдет ниже, но, кроме самого автора, данный парадокс старались объяснить представители его ближайшего окружения (-Годи, ученики) и позднейшие исследователи. Так, например, объясняет интерес Лосева к эстетике его общефилософской концепцией «энергетизма», где основной акцент делается именно на способы и возможности выражения сущности в действительном бытии (отсюда эстетика как «теория» выражения)[399]. Близкое этому толкование принадлежит -Годи, писавшей в своих воспоминаниях о том, что для А. Лосева вся философия изначально выразительна, т. е. эстетична. Именно эта ее сторона есть залог «научного общения» среди ученых. Поэтому официальный запрет со стороны «невежественных идейных руководителей» не смог помешать его дальнейшему философскому творчеству[400]. Косвенным образом в пользу этого мнения свидетельствует то обстоятельство, что в состав ранних авторских работ, так называемого «восьмикнижия», входит «Диалектика художественной формы», сочинение вполне эстетическое и по теме, и по своему содержанию, созданное, помимо всего прочего, в условиях относительной авторской свободы 1926-1927 гг.

Противоположная позиция озвучивается , по мнению которого зависимость подобного лосевского интереса обусловлена скорее внешними причинами: его опальным положением в советской науке после лагерного заключения, когда ученому было разрешено заниматься эстетикой, но ни в коем случае не философией[401].
О внешнем характере «эстетического модуса» А. Лосева пишет и
, прямо указывающий на то, что ученый использует эстетику в качестве «ширмы» и «вынужден обращаться к ней вновь и вновь из соображений идеологической толерантности»[402]. Кстати, именно из-за необходимости социализации ученого в новой среде лосевские труды по эстетике начиная с 1930 годов, по замечанию
, «отчетливо недобродушны по тону, в них обязательно присутствует несогласие с мнением большинства или даже раздражение»[403]. Указанный исследователь находит приемлемое объяснение такому положению вещей. Исходя из православного мировоззрения
А. Лосева (не столько А. Лосева – человека, сколько А. Лосева ‑ ученого), он констатирует тот факт, что истинным предметом любой лосевской критики выступает идолопоклонство [курсив – ], а эстетическая реальность изначально существует ради самой себя и выражает только саму себя, поэтому она языческая по сути и несовместима с подлинной верой в Бога[404]. «Эстетика противоположна имяславию. Если последнее постулирует связь любого предмета с Божеством, то первая, по существу, эту связь скрывает и замалчивает. Где философ имени усматривает Знамение Творения, там эстетик замечает лишь особенности творчества»[405].

Обозначенное выше несоответствие остается явным и очевидным на протяжении всей ИАЭ в силу того, что А. Лосев в своем многотомном исследовании постоянно обращает внимание читателя на отсутствие эстетики как самостоятельной области в самосознании античности[406], поэтому автору приходится [курсив мой. — Ю. М.] заниматься ее дедуцированием из общей онтологии. Отсюда, на наш взгляд, закономерно возникает вопрос о том, зачем ученому столь скрупулезно искать в истории античности то, чего она сама не осознавала даже в рамках высокой философии Платона и Аристотеля? Ведь по признанию самого А. Лосева, даже Аристотель, впервые обосновавший специфику эстетической области (созерцание абсолютного начала как самодовлеющая ценность), не вышел за рамки общеантичной онтологичности, ибо незаинтересованное эстетическое удовольствие оказывается у него «в то же самое время и производственным принципом для всего существующего, включая природу, общество и искусство»[407]. В подобном контексте предположения о лосевской эстетике как некой спасительной «ширме» в условиях недоброжелательной научной и идеологической среды становятся вполне актуальными, но не единственно возможными. Однозначный ответ на вопрос об истоках лосевского интереса к эстетической проблематике дать невозможно и, по всей видимости, не столь и необходимо, поэтому предпочительнее констатировать неоднозначность (в смысле причин возникновения) авторского интереса к указанной тематике.

Несмотря на это, тем не менее, эстетическая проблематика присутствует в лосевском творчестве с удивительным постоянством, начиная с первой публикации на данную тему в 1927 году вплоть до последних томов ИАЭ. Придерживаясь теоретической логики самого
А. Лосева, его трактовку эстетического предмета можно свести к следующему: он есть «результат воплощения… всего эйдоса в инобытийной сфере», «тождество логического и алогического» в выражении[408], которое порождает художественную форму в качестве «вне-смысловой инаковости, адекватно воспроизводящей ту или иную смысловую предметность»[409]. Обращает на себя внимание авторская традиционность в интерпретации эстетического предмета и в последующих произведениях. Для иллюстрации ‑ всего одно из многочисленных и однотипных определений эстетики в рамках ИАЭ. Ученый пишет, что эстетика «есть наука о таком выражении, в котором внутреннее и внешнее даются сразу и одновременно как неделимый и самодовлеющий предмет для бескорыстного созерцания и любования»[410]. В рамках данного исследования принципиальное значение имеет тот факт, что эстетика стала полем именно исторических разработок А. Лосева. Сразу отметим, что данное положение более характерно для поздних сочинений ученого (начиная с 1950 гг.), первое же историческое изыскание автора (речь идет об «Очерках античного символизма и мифологии») не принадлежит к «эстетическому периоду» его творчества и базировалось на несколько иных основаниях. Это обстоятельство требует к себе более внимательного отношения.

Как уже упоминалось, первым историческим исследованием
А. Лосева считаются «Очерки античного символизма и мифологии», завершившие издание «восьмикнижия» в 1930 году. Собственно само произведение производит двойственное впечатление, возникающее на фоне диссонанса между заявленной в начале работы целью и непосредственными филологическими, философскими и прочими изысканиями. «Я хочу рассмотреть античность как единый культурный тип [курсив – А. Л.] и это единство, насколько возможно, увидать в отдельных мелочах… Я старался угадать стиль античности, не обезличивая его аналогиями с позднейшей культурой… Я хотел уловить неизгладимые и неповторимые черты античного лика и попытался всерьез провести на практике общеизвестные рассуждения об ее пластичности»[411]. Правда, ученый тут же оговаривается, что в рамках этого сочинения невозможно изложить всю античную философию «с той точки зрения, которую я считаю сейчас единственно правильной», поэтому читатель познакомится только с «рядом детальных анализов»[412].
По всей видимости, А. Лосев увлекся этими «детальными анализами» настолько серьезно, что цельная картина античности именно как типа культуры отошла на второй план и стала практически незаметной. Только один пример: лингвистический анализ платонических диалогов на предмет употребления слов «эйдос» и «идея» занимает 1/6 всего лосевского текста (около 150 страниц) наряду с тем, что вся досократовская философия умещается всего на 35 страницах. Справедливости ради укажем, что эта масштабная задумка автора была реализована позже (ИАЭ в 8 томах 1963-1992 гг.). Несмотря на это, в рамках нашего исследования важен сам факт формулирования подобной цели.

Кроме того, в «Очерках античного символизма и мифологии» содержится историографический обзор предшествующих концепций античности. Подводя итоги, А. Лосев резюмирует достижения предшественников следующим образом: «Итак, наше понимание античности:
1) должно видеть в ней в качестве основания интуицию человеческого тела как существенную характеристику бытия вообще (Шпенглер);
2) где фиксируется, прежде всего, пластическая и оптическая законченность благородного и прекрасного тела (Винкельман); 3) резко противостоящая всякому романтическому исканию беспредельного и таинственного (Шиллер); 4) со своей собственной беспредельностью и тайной и со своим собственным уходом в становление и экстаз (Ницше); 5) причем вся эта мистическая и одновременно земная телесность, освобождая от чисто духовных устремлений и аскетического преодоления плоти (Возрождение); 6) давая ясно закругленную осознанную, четкую и резкую структуру и форму бытия (Просвещение); 7) оказывается не чем иным, как синтезом бесконечного и конечного, или идеального и реального, данного, однако, средствами конечного и реального, и по смыслу своему – в сфере конечного и реального (Шеллинг и Гегель)»[413]. Дело в том, что упоминаемые здесь авторы оказали определенное, но неодинаковое теоретическое воздействие на формирование лосевских представлений касательно античности, о чем и пойдет речь ниже.