История и миф в творческом наследии (стр. 24 )

Но даже гений Платона не создал той утонченной философии мифа, которая стала достижением интеллектуальной традиции неоплатонизма. Ученый считает, что основатель объективного идеализма преимущественно интересуется нерефлексируемыми сторонами мифа, такими как переживание и ощущение прекрасного в его абсолютности. А эллинистический платонизм, в отличие от своего великого учителя, осознал эти самые стороны и сделал их предметом тщательного анализа[587]. Такого рода трактовка мифа оказалась возможной в силу двух основных тенденций: во-первых, поздняя античность, с точки зрения автора, вплотную подошла к проблеме личности как таковой; во-вторых, это поставило в прямую зависимость любое познание окружающего мира от мировосприятия отдельного человека. Поэтому реставрация архаического мифа превратила его в предмет «очень глубоких размышлений» и «весьма интенсивных и острых внутренних ощущений и чувств»[588]. (Хотя это не помешало А. Лосеву буквально через несколько страниц заметить, что одной из главных особенностей неоплатонизма было стремление его представителей обосновывать свой мифологический мир вне зависимости [курсив мой — Ю. М.] от человеческого сознания и познания[589].) В их результате последующая история человеческой мысли смогла ознакомиться со сложной мифологической иерархией, но не героев или богов, а логических понятий. Ученый отмечает, что «каждое божество и каждый тип демонов рассматриваются в неоплатонизме как необходимое звено в системе человеческого знания о мире», поэтому «теология и демонология превращаются здесь в тончайше развитую таблицу категорий»[590]. Появление подобной интерпретации мифа стало закономерным из-за преемственности неоплатоников общеантичному учению об энергетизме, платоновскому Единому и аристотелевскому перводвигателю. Здесь автор в очередной раз «изобретает» терминологическую формулу для мифа (уже в контексте неоплатонических изысканий), которая сводится к учению об эманациях, другим словами, к «энергийно-эманативной диалектике античного мифа»[591]. Особая заслуга на этом поприще принадлежит Проклу, с чьим именем А. Лосев связывает не только зрелое завершение неоплатонизма, но и окончание традиции всей античной философии.

Самому известному представителю афинского неоплатонизма принадлежит обобщающий труд «Платоновская теология», на страницах которого и разворачивается «интеллектуальная реставрация» древнего мифа. Общефилософская основа мифологических интерпретаций традиционна для неоплатонизма: эмативная схема «Единое – Ум - Душа» и диалектический метод триадического рассуждения. Вот на эту схему Прокл и накладывает божественную мифологию. Он пишет, что «все боги оказываются причинами движения и что одни сущностны и жизненны как самодвижная, саможивущая и самодействующая сила, другие умны и сами своим бытием побуждают все последующее к совершенству жизни как исток и начало всех вторых и третьих выходов движения за свои пределы, третьи же единичны и собственным участием обоготворяют все общие роды как первая действующая, совершенная и непознаваемая сила, проявляющаяся в энергии»[592]. Первый род богов он именует умопостигаемыми (это сфера Крона), второй – умно-жизненными (область Реи), третий – умными (епархия Зевса)[593]. Каждая божественная сущность, в соответствии со своим положением в иерархии, наделяется специфическими свойствами и функциями. Характерное описание Крона. Прокл определяет его как «чистый и несмешанный ум, имеющий всесовершенную силу в чине умного», одновременно пребывающий в Первоедином и выходящий за его пределы. Поэтому, например, сюжет, повествующий о лишении его детородного органа Зевсом, трактуется автором как ограничение могущества и силы Первоединого в отдельных богах (в том же Зевсе, который воспринимает божественную энергию в себя для дальнейшей трансляции)[594]. Другой пример. Среди богов третьего рода Прокл рассматривает и
Кору (Персефону), которая ведает «животворящей триадой» и благодаря своему положению наделяет космос «животворящими силами».
И Зевс, и Аид оказываются причастны к ее практике в силу того, что в мифологической традиции сохранилось предание о браке Персефоны с
Плутоном и об ее изнасиловании Зевсом[595]. И так далее.

У А. Лосева имеется достаточно оригинальное объяснение того факта, почему он признает неоплатонизм интеллектуальной реставрацией мифа, причем в наилучшем ее исполнении. Ученый указывает, что первоначальная рефлексия над мифом была скорее аналитична, чем синтетична, поэтому рассматривала отдельные [курсив мой –
Ю. М.] стороны мифа. «Чтобы вернуться к мифу в его буквальном понимании, надо было вообще снять это различие материального и идеального. Надо было начать фиксировать в мифе то, чем он был сначала сам по себе, до выделения в нем материальных и идеальных моментов… Только таким образом и можно было вернуться к цельному мифу. Это и было сделано в неоплатонизме, который учил о таком Первоедином, которое выше идеи и материи и которое впервые их порождает. Это и значило начать рассматривать миф в его субстанциальной самостоятельности, т. е. рассматривать миф в его исконном и вполне буквальном значении»[596]. Следовательно, неоплатоники воссоздавали традиционную мифологию на основе сложнейших философских разработок, естественным образом трансформируя ее. Возникает закономерный вопрос о том, а можно ли тогда определять систему Прокла как мифологию, если именно от мифа в ней сохранились лишь некоторые мифологические сюжеты, переработанные до неузнаваемости, аппелируя только к его «субстанциальной буквальности» в рамках категории Первоединого? Подобные сомнения имеют под собой веские основания.

Во-первых, вся традиция теоретического изучения мифа, несмотря на многообразие подходов, единодушна в том, что миф как некий культурный феномен на протяжении всего исторического существования остается адекватным себе, т. е. сохраняет определяющие его признаки в качестве констант. Достаточно вспомнить, что сам А. Лосев писал о том, что мифу чужеродна стихия рефлексивного существования. Во-вторых, можно ли сопоставлять «чудесную буквальность» мифа с неразличенностью, неразделенностью неоплатонического Единого, которое определяется-то лишь посредством отрицания любого качества. Подобные несоответствия, на наш взгляд, порождены стремлением А. Лосева «прочесть», интерпретировать историю античной философии так, как это бы отвечало авторскому историческому видению.

Итак, если подвести некоторые итоги, можно отметить общую авторскую уверенность в том, что действительно античная история неразрывно связана с феноменом мифа, который имеет свои особенности на каждом этапе ее развития. Античная цивилизация, по убеждению ученого, началась с наивной мифологии первобытной общины и завершилась попыткой её рефлексивной реставрации в рамках интеллектуальной школы неоплатонизма. Несмотря на то, что сам автор не делает в данном месте далеко идущих выводов о последующей трансплантации мифа в культуре средневековой, новой и новейшей Европы, по всей видимости, имплицитно такая мысль присутствует. Об этом свидетельствуют редкие, но все же встречающиеся рассуждения о христианской или современной мифологии[597]. Это свидетельствует в пользу предложенной выше гипотезы о фундаментальности лосевской категории мифа в рамках его общеисторической парадигмы и конкретно-исторических исследований античности.

В завершении главы хотелось бы обратить внимание на еще один историографический сюжет, который имеет все показания к углубленной разработке, но не входит в круг прямых задач данного исследования. Речь идет о преемственности некоторых историко-культурных взглядов А. Лосева в отечественной науке. Общая масштабность и основательность авторских разработок предполагают наличие учеников или последователей, кроме того, А. Лосев в качестве преподавателя много лет курировал диссертационные работы аспирантов (по воспоминаниям -Годи, их общее количество приблизилось к шестистам)[598]. Сам же ученый признавался, что считает своим учеником [599], историческим изысканиям которого и стоит уделить определенное внимание.

Как ученый-гуманитарий, занимался преимущественно изучением ранневизантийской литературы, но это обстоятельство не помешало ему обращаться к произведениям других эпох и культур, более того, в результате этого появлялись интересные общекультурные сравнения, основанием которых являлся историко-генетический подход к материалу. Закономерно, что штудии в области византийской литературы получали историческую ретроспективу, которая естественным образом восходила к эпохе античности. Общность историко-методологических взглядов А. Лосева и можно проследить по следующим направлениям:

1.  высоко оценивает «целостный подход к изучению истории [в данном месте – Ю. М.] эстетики», при котором «исследователь освобождает себя от формальных ограничений в выборе материала», что тем более строго ограничивает его в изучении этого материала, налагает особую ответственность за интерпретацию и заставляет постоянно возвращаться к первоначальной цели[600]. Например, объяснения особенностей ранневизантийской литературы через падение нравов он считает недостаточными и банальными, т. к. реальная история гораздо сложнее и противоречивее (ибо предложенное выше объяснение несовместимо с фактами, согласно которым именно язычники-неоплатоники критиковали христианских служителей за недостаточный аскетизм, но не наоборот)[601]. Подобные стремления были в свое время характерны и для исторических трактовок А. Лосева. С одной стороны, это подтверждается авторским желанием создать «целостный культурный тип» античности, с другой ‑ в процессе его создания из поля исследовательского внимания не должны исключаться парадоксальные, вопиющие факты во избежание идеализации исторической картины. С наибольшей силой это стремление реализуется в «Очерках античного символизма и мифологии» и «Эстетике Возрождения». Так, например, в «Очерках античного символизма и мифологии» А. Лосев генетически выведет платоновское утопическое государство монахов, полицейских и рабов из положений его философской доктрины объективного идеализма[602]. Лосевские описания же «оборотной стороны титанизма» (на примерах Леонардо да Винчи и Николо Макиавелли) как естественного продукта ренессансного индивидуализма вообще говорят сами за себя[603].