Глава вторая. Теории внешней политики государств и ее роли в международных отношениях (стр. 5 )

Со своей стороны современные американские "идеалисты" также сделали шаг к сближению со школой "политического реализма", признав, что идеалы и моральные факторы в мировой политике должны опираться на силу. По существу они возражали не против самого принципа погони за силой и ее применения в международной жизни, а лишь против открытой проповеди и употребления силы в международных отношениях без надлежащего "морально-идеалистического" оформления.

"Доктрины "силовой политики", проповедуемые такими красноречивыми учеными, как профессор Моргентау, - писал один из наиболее видных американских "идеалистов" Ф. Танненбаум - ...вели всегда к войне и часто к национальному самоубийству... "Национальный интерес" - это вводящая в обман фраза... Тем не менее наше отречение от "силовой политики", в этом, смысле слова, не означает, что мы не верим в то, что политика должна быть подкреплена силой или что мы не владеем силой...".

Таким образом, если наиболее последовательные американские "реалисты" откровенно проповедовали культ силы и войны в международных отношениях, то стыдливые "идеалисты" фактически требовали не отказа от этого культа, а как можно более надежной маскировки его демагогическими рассуждениями об "исторической миссии", "демократических традициях", "высокоморальных побуждениях" и "идеалах" американской политики.

По существу спор между ними сводился зачастую к тому, чья теория, какое облачение - открыто воинствующее или псевдомиролюбивое - будет лучше содействовать проведению в жизнь глобальной политики США. Если "идеалисты" в конкурентный борьбе со своими соперниками в какой-то мере разоблачали очевидную опасность безудержной проповеди "силы" и погони за нею в международных отношениях, то "реалисты", со своей стороны, указывали на явную авантюристичность и рискованность определения целей внешней политики США в таких терминах, как "всемирный крестовый поход за свободу", "борьба добра против зла" и т. п.

Подобная постановка вопроса, указывали сторонники "политического реализма", накладывает на США чрезмерные и слишком связывающие обязательства, ведет к "глобальному интервенционизму", при этом не принимаются в расчет ограничения американской силы, ресурсы, возможности страны. "Районы, на которые наша внешняя политика оказывает свое влияние, лежат за пределами действия наших законов.., - писал один из представителей "политического реализма" Ч. Маршалл. - Мы не можем распоряжаться тамошними условиями. Силы не реагируют на наши указы. В лучшем случае мы можем только воздействовать на них". Поэтому, продолжал Маршалл, "сохранение необходимого баланса между средствами и целями является сердцевиной внешней политики... Курс на провозглашение целей выходящих за пределы возможного, обеспеченного надежными средствами, ведет к войне.

Одно дело, заявляли "реалисты", когда США оставляют за собой свободу применять силу в региональном или глобальном масштабе по собственному усмотрению, и совсем другое, когда они заранее торжественно обещают "защищать демократию и порядок" во всем мире, сковывая собственную инициативу, предоставляя другим возможность втягивать США в различные конфликты.

Критикуя и отвергая на словах "теорию силы", "идеалисты" на деле стремились к тому, чтобы привить мысль о необходимости полного уничтожения всех противников США, отвергающих их "моральные ценности". Подобные призывы к "искоренению неверных", и, разумеется, прежде всего коммунистов, неизбежно должны были накалять до крайности международную обстановку, вести к превращению любого конфликта в "священную войну до полной победы". "Американский либерализм", - отмечал и связи с этим профессор Флоридского университета Д. Спанье, - питает отвращение к "силовой политике"; он осуждает употребление силы, которую он большей частью отождествляет с военной силой, как "грех". Однако с точки зрения этого же самого "либерализма" использование этой силы может быть оправдано в терминах всеобщих моральных принципов... Таким образом, национальное отвращение к насилию преобразовывается в национальное прославление насилия, и наши войны превращаются в идеологические крестовые походы с целью сделать мир безопасным для демократии.

То, что, казалось бы, разъединяло американских "реалистов" и "идеалистов", было отнюдь не столь значительно, как то, что их сближало и объединяло. Наиболее ревностные "идеалисты" приходили к тем же теоретическим и политическим заключениям, что и самые рьяные из "реалистов", принадлежащих к "военно-стратегическому" направлению, проповедовавших проведение "стратегии Катона" ("Карфаген должен быть разрушен") в "непримиримом конфликте с коммунистическим миром". Не случайно такие видные американские государственные деятели и идеологи, как Дж. Ф. Даллес и Дж. Бэрнхэм, неразрывно соединяли "силу" с "моралью", "защиту мира" с "балансированием на грани войны", благочестивую религиозность с ярым антикоммунизмом.

Сочетание в различной пропорции элементов «реализма» и "идеализма" характерно для весьма широкого круга американских политологов, которые часто комбинируют их в прямой зависимости от конкретной потребности продемонстрировать силу США или же, наоборот, их "миролюбие" и преданность военным обязательствам и поддержанию "баланса сил" или же, напротив, "моральным императивам" и "демократическим традициям" США. К такого рода "идеалистическим реалистам" можно отнести Дуайта и Мильтона Эйзенхауэра, братьев Кеннеди, А. Шлезингера-младшего, Дж. Болла и 3. Бжезинского, Ф. Мосли, Г. Фейса и многих других американских деятелей и ученых.

Не следует представлять школу "реалистов" как учение, застывшее и не поддающееся воздействию действительных изменений международных отношений. Они не могли не видеть тупиков и провалов внешней политики США, своих теоретических просчетов и в какой-то мере собственной вины за "ошибки" в формулировании и проведении внешней политики США в последние десятилетия. Это вызывало попытки "реалистов" как-то приспосабливать свои взгляды к новым реальностям современного мира, пересматривать некоторые собственные понятия. Масштабы, направления и темпы этого пересмотра весьма различны у разных представителей современного "политического реализма" в США - от чисто внешних словесных изменений и перенесения некоторых акцентов до довольно радикального отхода от старых догм и выдвижения новых тезисов и целей.

В эпоху резкого обострения классовых и социальных конфликтов, борьбы за расовое и национальное равноправие тезис "реалистов" о едином "национальном интересе" как основной движущей силе внешней политики капиталистических стран все чаще вызывал критику даже со стороны многих буржуазных ученых. Так, Дж. Розенау писал: "Национальный интерес ни разу не выполнил своего давнего обещания служить в качестве аналитического инструмента... Причин этой неудачи данной концепции много. Одна из них - это неопределенная природа нации и трудность установления, чьи интересы она включает. Вторая - это неуловимость критерия для определения существования интересов и прослеживания их присутствия в самостоятельных проявлениях политики. Еще одним осложняющим фактором служит отсутствие установленной процедуры для аккумулирования интересов, как только их идентифицируют... Сила - это такая же неуловимая и неясная концепция, как и интерес...".

Внешнеполитическая практика наглядно выявляла порочность, уязвимость и несостоятельность теоретических основ американской глобальной стратегии. Все развитие международных отношений подрывало основные тезисы "политического реализма" о "биполярной системе" и двух мировых "сверхдержавах", о разрыве между внешней и внутренней политикой, о господстве "борьбы за силу и выживание" на мировой арене, о самой сущности соотношения политической силы и реальности. В результате изменения соотношения сил на мировой арене, влияния последствий научно-технической революции на военное дело, стратегического паритета между СССР и США оказался скомпрометированным главный постулат школы "политического реализма" о военной силе и войне как "конечном средстве" в разрешении международных проблем и противоречий. Среди буржуазных ученых и политических деятелей США росло число тех, кто стал склоняться к тому, что термоядерное оружие все меньше и меньше может рассматриваться не только в качестве рационального инструмента национальной политики, но и как средства обеспечения безопасности нации. Лишь немногие из апологетов "политики силы" продолжали призывать к ее применению в "борьбе с коммунизмом".

Значительная часть "политических реалистов" занялась поисками новых теоретических обоснований форм и путей реализации военной силы в "национальных интересах". Ими были выдвинуты различные варианты ограниченного", "соразмерного", "эскалируемого" использования этой силы по масштабам и видам оружия, по времени и пространству. Разные категории и степени "локальных" и "антипартизанских" войн разрабатывались и пропагандировались в трудах М. Тэйлора, П. Нитце, Р. Осгуда, У. Ростоу и других американских военно-политических теоретиков.

Как и прежним работам "реалистов", этим трудам оказался присущ тот же недостаток –неспособность правильно "измерить" и оценить другие, помимо чисто военного, компоненты международных отношении, внешней и оборонной политики различных стран. Поэтому первая же попытка серьезно применить на практике теории "ограниченной войны" и "эскалации" во Вьетнаме окончилась неудачей. Это обострило кризис "политического реализма" и вызвало новые разногласия среди его приверженцев.

Надо отметить, что некоторые из основателей "политического реализма" - Г. Моргентау, У. Липпман, Дж Кеннан - с самого начала выступали против американского вмешательства в дела Индокитая и вообще Азии. Такая попытка, не отвечающая, утверждали они, ни интересам национальной безопасности, ни возможностям США, неизбежно приведет лишь к ненужной растрате американских сил и ресурсов, к подрыву позиций США в остальных районах мира, к провалу устаревшей антикоммунистической глобальной стратегии.