Основные тенденции развития международной правосубъектности (стр. 19 )

Когда речь идет об эмигрантских правительствах, т. е. «о правительствах, покинувших территорию своей страны после вражеского нашествия и получивших временную резиденцию на иностранной территории», то мало кто говорит о непрерыв­ности признания вне зависимости от того особого положения, в котором находились эти правительства[244].

Буржуазные авторы, не отрицая необходимости признания эмигрантских правительств, в то же время утверждали, что только признание греческого, люксембургского, нидерландского, норвежского и югославского правительств не требует никаких комментариев, чего нельзя сказать о бельгийском, чехословац­ком и польском правительствах. В основу характеристики признания кладется, таким образом, формирование правитель­ства в строгом соответствии с конституцией[245].

П. Браун выделял преимущественное положение Бельгии и Нидерландов, обладавших «большими колониальными владениями, которые находились под прямым управлением их соответствующих правительств в Лондоне». Правительства этих стран продолжали, отмечал он, существовать в качестве международных личностей и были в состоянии поддерживать дипло­матические отношения с другими державами[246].

По мнению Доливо, лишь четыре эмигрантских правитель­ства (норвежское, бельгийское, голландское и люксембургское) могли считаться, с сугубо юридической точки зрения, в качестве демократических правительств, продолжающих функции, каки­ми они были облечены их собственными парламентами, чего, по мнению автора, нельзя было сказать о югославском, грече­ском и польском правительствах[247].

Отсутствие четкого понимания правового статуса эмигрант­ских правительств у буржуазных авторов объясняется, на наш взгляд, их методом исследования. Если видеть природу право­вого положения того или иного эмигрантского правительства лишь в конституционности образования или в осуществлении эмигрантским правительством контроля над территорией всей метрополии[248], вне связи с участием в войне в лагере антигитлеровской коалиции или вне связи со своим народом и т. д., то есть если подходить к изучению этого вопроса метафизически, как это делают буржуазные исследователи, изолируя одно явление от другого, рассматривая их вне общей связи с други­ми, тогда вряд ли можно рассчитывать на правильное решение данной проблемы.

Сам факт оккупации и переезд правительства на террито­рию чужой страны не являются достаточным основанием для сохранения своего прежнего представительного характера, даже если такой и был ранее. Эмигрантское правительство для сохранения представительного характера должно удовлетворять ряду требований, среди которых основным служит связь с наро­дом и участие в борьбе против оккупантов. Только при этих условиях может идти речь о признании этих правительств.

Необходимость в признании эмигрантских правительств, несмотря на сохранение прежнего состава в большинстве из них, диктовалась особым положением, в котором эти правитель­ства находились. В большинстве случаев речь шла не о призна­нии нового правительства, а о подтверждении признания ста­рого. В этом особенность самого вопроса о признании эмигрантских правительств, когда нового правительства может и не быть вообще, а признание все же требуется.

Правительство, которое до оккупации обычным конституционным путем пришло к власти, в случае сотрудничества

с врагом, в случае бездеятельности, что по существу являлось пособничеством агрессии, в случае отрыва от народа не могло претендовать на звание представителя своего народа.

Международно-правовое признание эмигрантских прави­тельств имело для них самое существенное значение, поскольку без него осуществление каких-либо правительственных функций, не говоря уже о самом нахождении в чужой стране в качестве

правительства, было бы невозможным. В этом состоит особое значение международно-правового признания эмигрантских правительств, находившихся на особом положении.

Сами критерии признания эмигрантских правительств отличались определенной спецификой, вытекающей из того особого положения, в котором эмигрантские правительства находились[249].

Разумеется, говорить о предпосылках эффективности в отношении эмигрантских правительств нельзя. Под эффективностью правительства понимают фактическое обладание госу­дарственной властью, когда компетенции правительства распространяются над всей или большей частью территории государства, когда юридические акты этого правительства действуют на данной территории, и т. д.

Подобной эффективностью не обладали эмигрантские правительства. В 1943 году, после Московской конференции трех министров, в связи с обсуждением на страницах иностранной печати вопроса о всевозможных федеративных объединениях в Европе, специальная редакционная статья в «Известиях» писала о преждевременности подобных союзов во время войны, поскольку, в частности, «эмигрантские правительства оккупиро­ванных немцами малых стран, как недостаточно крепко связан­ные со своими народами, не смогут обеспечить в полной мере выражение действительной воли своих народов, чтобы решить такой важный вопрос, как вопрос о федерации. Всякая попытка эмигрантских правительств, находящихся, как известно, в особом положении (разрядка наша.— Д. Ф., Г. К.), сделать чего-либо подобное может быть воспринята их народами, как навязывание решений, не соответствующих их желанию и по­стоянным стремлениям».

Эффективность для эмигрантского правительства означала всемерное участие в антифашистской войне, консолидацию всех национальных сил за рубежом и организацию сопротивления оккупантам на территории своей родины.

Что касается конституционности правительства как критерии признания, то применительно к эмигрантским правительствам он имеет совершенно иное значение, нежели то, которое имеет место в международно-правовой практике обычных правительств. Выдвижение подобного критерия могло быть оправдано только исключительными условиями оккупации, не говоря уже с том, что «конституционность» правительств в капиталистиче­ских странах нисколько не свидетельствует об их народности и представительном характере[250].

Как правильно заметила , основным критерием при определении «законности» эмигрантских правительств является не «конституционность» их образования, а эффектив­ность их деятельности, которая выражается в поддержании повседневной связи с собственным народом, действенном руководстве его борьбой с оккупантами, систематическом определе­нии и направлении деятельности органов, продолжающих функционировать и организовывать на борьбу население оккупированных территорий, в осуществлении регулярного контроля над кораблями, находящимися в открытом море, а также в иностранных территориальных водах, и воинскими формированиями, действующими в составе союзных армий[251].

квалифицирует необоснованные притязания эмигрантских правительств на представительство своих народов после образования на оккупированных территориях органов национального сопротивления, деятельность которых получала все большее признание как внутри страны, так и за ее преде­лами, как грубое вмешательство во внутренние дела иностран­ного государства. При этом она подчеркивает, что это вмеша­тельство «не становится менее тяжким международным делик­том от того, что сопровождается ссылками на «конституцион­ность» образования таких правительств или на конститутивный характер их признания»[252].

Если «правительство в изгнании» вообще может иметь место в том случае, когда территория данного государства захвачена иностранным государством-агрессором и правитель­ство вследствие этого вынуждено покинуть территорию[253], то признание такого эмигрантского правительства может продол­жаться лишь до тех пор, пока оно действительно выступает представителем народа временно оккупированной территории.

Признание, предоставленное эмигрантским правительствам, всегда имеет временный характер, да и сами эти правительства должны осуществлять свои функции лишь до освобождения своих стран[254].

Новый критерий признания, применимый и к эмигрантским правительствам, был сформулирован в 1943 году на Лондонской конференции по международному праву. Статья 2 проекта резолюции о признании правительств предусматривала, что «новое правительство, которое осуществляет эффективный контроль над административным механизмом государства, но не вступило во власть или зависит от иностранного правительства, может быть временно признано в качестве правительства де-факто, если это будет считаться желательным для охраны интересов других государств и их подданных или будет необходимо для международного сотрудничества»[255]. В данном случае предусматривается прямая связь между признанием правительства и интересами международного сотрудничества.

Этот критерий нашел отражение в единственном примере коллективного признания эмигрантских правительств, предоставленного им решением, принятым на Третьей конференции министров иностранных дел американских республик в Рио-де-Жанейро в январе 1942 года. XXXVIII раздел Заключительного акта конференции об отношениях с правительствами окку­пированных стран гласил: «Третья конференция министров иностранных дел американских республик рекомендует правительствам американских республик продолжить их дипломати­ческие сношения с правительствами тех оккупированных стран, которые борются за свой национальный суверенитет и не сотрудничают с агрессорами»[256].

Признание имело для эмигрантских правительств последст­вия более широкие, нежели для обычных правительств. Особенное значение приобретало признание, данное государством, на территории которого временно находились правительства в изгнании.

Признание эмигрантских правительств не было в большин­стве случаев признанием новых правительств. Не образование

нового правительства, пришедшего к власти неконституцион­ным путем, а особое, новое положение, в котором очути­лись правительства в изгнании во время войны, вызвало необходимость их признания. Поэтому в данном случае имело место не обычное признание правительств, но необычное признание необычных правительств, находившихся на особом положении, правовой статус которых в международном праве не шел четкого определения

Одним из первых юридических последствий признания эмигрантских правительств было установление дипломатических отношений между ними и признавшими их государствами. При чем продолжение, возобновление или установление дипломати­ческих отношений с эмигрантскими правительствами в значи­тельной мере зависело от способа признания их США, напри­мер, продолжали дипломатические отношения с польским эмигрантским правительством. В декларации государственного секретаря США от 2 октября 1939 г. говорилось, что «США продолжают (разрядка наша. — Д. Ф., Г. К.) рассматри­вать правительство Польши как существующее в соответствии с постановлениями (with the provisions) польской консти­туции».[257]