Основные тенденции развития международной правосубъектности (стр. 25 )

Таким образом, представители последнего направления не считают международную правосубъектность физического лица нормой общего международного права. Международная право­субъектность индивида, с их точки зрения, возможна только в том объеме, в котором она определена заключенными государ­ствами международными соглашениями и только во взаимоот­ношениях между теми государствами, которые подписали эти соглашения (например, во взаимоотношениях между теми участ­никами Европейской конвенции по правам человека, которые признали за своими гражданами право обращения с жалобами в соответствующие международные инстанции).

Некоторым своеобразием отличается концепция английско­го, международника Дж. Браунли. Он исходит из того, что го­сударства и при некоторых условиях — международные орга­низации— это нормальный тип субъектов международного права. Вместе с тем Браунли заявляет, что не суще­ствует какого-либо общего правила, исключающего воз­можность признания индивида субъектом международного права, и в некоторых случаях индивид действительно может рассматриваться как «юридическое лицо» (legal person) в международном плане. В тоже время опреде­ление индивида как «субъекта» международного права, по мнению Браунли, бесполезно, поскольку это может создать впечат­ление о наличии у индивида таких свойств, которых у него фак­тически нет[361].

Сторонники международной правосубъектности физического лица обосновывают свою концепцию тем, что ряд международ­ных соглашений и некоторые нормы обычного права возлагают непосредственно на физическое лицо (а не через соответствую­щее государство) определенные обязанности и наделяют их не­которыми правами. Таким образом, физические лица в этих случаях якобы подчинены не государственно-правовому, а международно-правовому порядку. Это аргументация в свое время уже была подвергнута критике таким весьма авторитетным в буржуазной науке ученым, как Д. Анцилотти. «Нормы обычного права и соглашения, — писал он, — которые по видимости возлагают обязанности на отдельных лиц, на самом деле возлагают

на государство обязанность воспрещать и наказывать опре­деленные действия индивидов или же уполномочивают его к этому, когда в противном случае это было бы запрещено. Обязанность отдельного лица не возникает, если государство не издает запрещающей нормы... И нормы, которые по видимости представляют индивидам права, на самом деле обязывают или уполномочивают государство предоставлять данные права»[362].

И все же эти доводы настойчиво повторяются, кочуя из одной работы и другую, пополняясь только ссылками на новые международные соглашения.

Обычно утверждают, что международная правосубъектность физических лиц, прежде всего, якобы связана с международ­ной борьбой с преступностью. Поскольку международное право предусматривает борьбу с некоторыми видами преступлений, физические лица, совершившие эти преступления и пресле­дуемые в соответствии с существующими обычаями и между­народными соглашениями, становятся субъектами международ­ного права.

В послевоенные годы в целях обоснования международной правосубъектности физических лиц особенно широко используются материалы Нюрнбергского и Токийского процессов над главными немецкими и японскими военными преступниками, прежде всего та часть приговора Нюрнбергского трибунала, в которой подтверждается компетентность Трибунала, его право судить главных немецких военных преступников.

Как известно, Трибунал отверг возражения защиты, сводившиеся к тому, «что международное право рассматривает лишь действия суверенных государств, не устанавливая наказания для отдельных лиц», и что лица, совершившие преступные дей­ствия от имени государства, «не несут личной ответственности, а стоят под защитой доктрины о суверенности государства». Трибунал пришел к выводу, что за нарушения международного права могут быть наказаны и отдельные лица. «Преступления против международного права,— сказано в приговоре,— совершаются людьми, а не абстрактными категориями, и только путем наказания отдельных лиц, совершающих такие преступле­ния, могут быть соблюдены установления международного права»[363].

В отличие от буржуазных ученых, советские международники не находят в этих положениях ничего такого, что свидетельствовало бы о международной правосубъектности физического лица. «Хотя данные международные акты,— пишет по этому поводу ,— создают новый институт международного права, устанавливающий международную уголовную

ответственность индивидов, но в них речь идет об ответственности индивидов не как субъектов международного права, а как субъектов преступлений, в преследовании которых заинтересованы все миролюбивые государства... Международный преступник и субъект международного права — ни в коей мере не совпадающие понятия»[364].

В литературе принято различать международные правонарушения (наиболее опасные из которых получили название международных преступлений[365]) и преступления против между­народного права. Международные правонарушения (в том числе и международные преступления) могут совершаться только государствами, и ответственность за них несут государства-деликвенты. Преступления против международного права — это всегда действия физических лиц[366]. Ныне общепризнанно, что преступления против международного права могут
совершаться не только частными лицами, но и официальными
должностными лицами, действующими от имени государства.

Однако из того факта, что физические лица могут привлекаться к уголовной ответственности на основании международных соглашений, нельзя делать вывода, что в силу этого они
становятся субъектами международного права. Когда речь идет
об уголовном преследовании частных лиц, надо учитывать, что
их действия «сами по себе не нарушают нормы международного
права. Лишь основания ответственности за эти действия следует
искать в международном праве»[367].

Признав необходимым координировать свои усилия для борьбы с тем или иным видом преступлений, государства заключают соглашение, по которому они взаимно обязуются объявить соответствующие действия уголовно наказуемыми. Но для претворения в жизнь положений этого международного соглашения необходимо трансформировать их во внутреннее право. Такая трансформация обычно осуществляется путем издания специального внутригосударственного нормативного акта. Возьмем, к примеру, борьбу с угоном воздушных судов. Подписав конвенции «О борьбе с незаконным захватом воздуш­ных судов» (Гаага, 16. XII. 1970 г.) и «О борьбе с незаконными актами, направленными против безопасности гражданской авиации» (Монреаль, 23. IX, 1971 г.), государства-участники обязались предусмотреть в своем законодательстве соответст­вующие меры для борьбы с этим тяжким преступлением. В соответствии с этим Президиум Верховного Совета СССР

3 января 1973 года издал Указ «Об уголовной ответственности за угон воздушного судна»[368].

Каждое государство само определяет те действия, которые рассматриваются в нем как преступления и влекут за собой уголовную ответственность. При этом, в плане правовых по­следствий совершенно безразлично, как сложилось у законо­дателя представление о преступном характере того или иного действия, связано ли оно исключительно с особенностями социального строя страны, с определенными историческими традициями, с некоторыми общечеловеческими понятиями (на­пример, наказуемость во всех странах посягательств на жизнь другого лица) или с обязательством, принятым государством по международному соглашению. Во всех случаях, в том числе и в последнем, уголовная ответственность наступает по внутреннему законодательству государств, а не по международ­ному праву, уголовное преследование осуществляется нацио­нальными органами данного государства в отношении лиц, находящихся под его юрисдикцией, независимо от того, являются они местными гражданами или иностранцами. Поэто­му нет никаких оснований для признания субъектами между­народного права частных лиц, совершивших преступления, предусмотренные международными соглашениями, т. е. преступ­ления против международного права.

Особым случаем является пиратство, поскольку пират совершает свои преступные действия не на территории какого-либо определенного государства, а в открытом море.

Как известно, пиратское судно, под каким бы флагом оно ни плавало, рассматривается как не имеющее флага, поэтому при захвате пират подпадает под юрисдикцию той страны, чьим военным кораблем он был задержан. Но можно ли из этого сделать вывод, что пират подчинен непосредственно международно-правовому, а не государственно-правовому поряд­ку? Представляется, что оснований для этого нет.

Каждое государство вправе преследовать лиц, совершивших преступление на его территории. Если бы насильственные дей­ствия были совершены во внутренних или территориальных водах какого-то государства, ни у кого не возникло бы сомне­ний, что пиратское судно, независимо от имеющегося на нем флага, подпадает под юрисдикцию прибрежного государства, и никто не говорил бы о пирате как о субъекте международного права.

В открытом море каждое государство также осуществляет свою юрисдикцию, правда, только в отношении судов, плаваю­щих под его флагом. Но пират лишен флага, ни одно государ­ство не берет его под свою защиту. В силу этого каждое госу­дарство вправе рассматривать его подчиненным своей юрисдик­ции. Следовательно, государства осуществляют юрисдикцию в отношении пиратов не в силу какого-то делегирования полно­мочий от международного права, субъектами которого якобы являются пираты, а в силу принадлежащего ему собственного права[369].

Даже сторонник концепции международной правосубъектности физических лиц Ф. Бербер отмечает, что запрещение пиратства не делает пиратов субъектами международного права, поскольку борьба с этим преступлением ведется не международными органами, а внутригосударственными орга­нами на основании внутригосударственных постановлений[370]. Проблема уголовной ответственности официальных лиц за действия, представляющие собой «преступления против между­народного права», возникла в процессе международного регулирования законов и обычаев войны. Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов, Женевская конвенция 1906 года зафиксировали правила ведения войны и обращения с военнопленными, вместе с тем они предусмотрели обязанность государств-участников установить уголовную ответственность для военнослужащих, нарушающих законы войны, т. е. совершивших военные преступ­ления. Каждое государство должно было привлекать к ответственности лиц, совершивших военные преступления, из числа его военнослужащих.