Основные тенденции развития международной правосубъектности (стр. 22 )

В связи с тем, что международное право не содержит такого принципа, согласно которому правительство не может осущест­влять суверенные функции, включая издание каких-либо актов на иностранной территории с согласия местного суверена[316],— само признание правительства и приглашение ему временно находится с осуществлением суверенных прав, было юридиче­ских основанием для признания законной силы за их актами

Английские и американские суды, вдаваясь в рассмотрение законности или незаконности актов, издаваемых тем или иным эмигрантским правительством, нарушали норму международного права, возникающую из последствий признания правительства[317]. Тот факт, что законодательные акты эмигрантских правительств, кроме норвежского, должны были получить ратификацию своих конституционных властей после освобождения страны, не имел значения для других государств, поскольку юридическая сила актов этих не связывалась с последующей ратификацией. Так, например, в декрете президента Чехословацкой республики от 18 апреля 1944 г. прямо предусматривалось, что данный акт всту­пает в силу со дня опубликования[318].

Последствия признания эмигрантских правительств в облас­ти юрисдикционных прав на территории Великобритании были расширены в результате издания в мае 1941 года так называе­мого The Allied Powers (Maritime Gourts) act 1941. На осно­вании этого статуса тем эмигрантским правительствам, которые имели торговый флот в Англии, разрешалось создавать собст­венные морские суды. В силу раздела II данного акта

морские суды, учрежденные Бельгией, Грецией, Нидерландами, Норвегией и Польшей, рассматривали преступления, совершен­ные лицами, не являющимися британскими подданными:

1) находящимися на союзном торговом корабле;

2) командиром или членами команды торгового корабля союзного правительства, за действия, относимые торгово-морскими законами их страны, к числу преступных;

3) лицами, являющимися гражданами союзной державы, и ее моряками за нарушение торгового права своей страны.

В случае спорности вопроса о юрисдикции предпочтение оказывалось британскому суду. Британский подданный ни при каком условии не мог привлекаться этими судами и в случае спорности вопроса о гражданстве, окончательное решение принадлежало британским судам.

Специальными декретами бельгийского, греческого, нидер­ландского, норвежского и польского правительств, изданными на основании The Allied Powers (Maritime Gourts) act 1941 г., были учреждены морские суды на территории Англии[319].

Это были новеллы. Юрисдикционные права осуществлялись не только над вооруженными силами, но и над гражданскими лицами, пребывающими на иностранной территории. Хотя такая юрисдикция возможна в тех пределах, в которых вообще допускается отказ местного суверена от некоторых прерогатив, выте­кающих из принципа территориального верховенства, но это может быть лишь в виде исключения. Ибо, как правило, никто, кроме территориального суверена, не может осуществлять на данной территории державные функции, издавать законы, вер­шить правосудие и т. д.[320].

Прерогативы эмигрантских правительств во время второй мировой войны на территории дружественных союзных стран, осуществляемые с согласия местных правительств, носили явно временный характер.

Вместе с тем нельзя не отметить, что предоставление, напри­мер, английским правительством широких полномочий эмигрант­ским правительствам не всегда связано было с последствиями признания. Правительство Соединенного Королевства рассчиты­вало использовать эмигрантские правительства как надежную опору для сохранения в послевоенной Европе старых режимов, и социально-политических порядков. Отсюда такой комплекс привилегий, неизвестных прежней международно-правовой прак­тике. Созданные на территории освобожденной Европы, новые органы власти имели значительно более представительный ха­рактер уже в момент образования и стали единственными под­линными представителями своих стран впоследствии. В этих условиях продолжающееся признание ряда эмигрантских пра­вительств уже не имело никакого международно-правового основания. Право на признание приобрели органы власти, возник­шие в огне освободительной борьбы[321].

Признание новых правительств и Организаций национального освобождения сопровождалось отобранием признания у эмигрантских правительств. После этого сохранение каких-либо юридических последствий, ранее вытекавших из признания того или иного эмигрантского правительства, было исключено. Более того, сохранение прежних юридических последствий, при нали­чии признания нового правительства того же государства, явля­лось нарушением элементарных норм международного права.

Несмотря на то, что в отношении эмигрантских правительств признание в некоторых случаях имело более широкий круг пос­ледствий, чем обычно, оно не имело конститутивного значения.

Как показала практика международных отношений во время второй мировой войны, никакое признание, предоставленное даже такими великими державами, как США, Великобритания и Франция, не могли спасти от гибели обанкротившееся поль­ское эмигрантское правительство. Жизнеспособным оказалось не оно, несмотря на официальное признание, а правительство, соз­данное на польской земле, выражавшее подлинные интересы польского народа. Более того, признание, которое продолжали предоставлять польскому эмигрантскому правительству запад­ные державы после того, как на территории Польши было обра­зовано действительно представительное правительство, не имело никакого международного значения. Так же как никакого юридического значения не имело в свое время признание эмигрант­ского «правительства» Керенского США, Францией, как его не имело признание, представляемое правящими кругами США.

Великобритании эмигрантским кликам из Литвы, Латвии и Эстонии[322]. Признание само по себе, если нет надлежащего дестинатора признания, превращается в фикцию[323].

Порочной и глубоко реакционной, нарушающей общеприз­нанные нормы международного права, является политика ряда империалистических государств, пытающихся незаконно исполь­зовать институт эмигрантских правительств для провозглаше­ния бежавших и предавших свой народ деятелей эмигрантским «правительством» и предоставлять признание такому прави­тельству[324]. Юридическая сила подобного признания так же ничтожна, как и признание, предоставленное любому марионе­точному образованию.

Существование эмигрантских правительств, как и вообще ор­ганов государственной власти без территории, как заметил ,— явление в международной жизни чрезвычай­ное и кратковременное, поскольку связь государственной власти с территорией, с населением, проживающим на этой территории, есть необходимое условие существования государства в качест­ве субъекта международного права[325]. И признание таких прави­тельств носит своеобразный, временный характер, оно связано со специальными, несомненно специфическими критериями и последствиями. Последние не всегда совпадают с обычными последствиями признания, но это ни в коей мере не меняет саму юридическую природу признания. И в отношении эмигрантских правительств оно не имеет конститутивного значения. Как толь­ко эмигрантское правительство теряет связь со своей территори­ей, с населением, проживающим на этой территории, продолже­ние признания такого «правительства» становится противоправ­ным. И наоборот, если эмигрантское правительство тесно свя­зано со своим народом, достойно представляет его интересы, руководит его справедливой борьбой, признание такого прави­тельства вполне соответствует общепризнанным принципам международного права.

Таким образом, богатая международно-правовая практика признания эмигрантских правительств во время второй мировой войны отчетливо показывает соотношение между признанием таких правительств и международной правосубъектностью

государств. В будущем, когда Комиссия международного пра­ва все же займется проблемой кодификации института призна­ния, она несомненно отразит в своих документах как связь, существующую между признанием правительств и междуна­родной правосубъектностью государств вообще, так и соотно­шение между различными видами признания правительств и международной правосубъектностью государств, в частности. При этом, разумеется, будет учтен уже накопившийся, опыт, пока еще мало исследованный и недостаточно обобщенный.

Те же конвенции по дипломатическому и консульскому пра­ву, праву международных договоров, которые были приняты в 60-х годах и в той или иной степени соприкасаются с юридиче­скими последствиями признания (установление дипломатиче­ских и консульских отношений, участие ib многосторонних и дву­сторонних договорах и др.) институт признания не упоминает. Однако принцип универсальности[326], пронизывающий эти кон­венции, особенно конвенцию по праву международных догово­ров, благодаря усилиям социалистических государств при выра­ботке и принятии данных конвенций, убедительно свидетельст­вует о той основной тенденции по которой должно идти, и фак­тически уже идет, развитие института признания в современном международном праве. Это вполне соответствует Декларации: принципов международного права, об органической связи которой с международной правосубъектностью подробно шла речь в первой главе.

Глава шестая

КРИТИКА БУРЖУАЗНЫХ КОНЦЕПЦИЙ О ПОЛОЖЕНИИ ФИЗИЧЕСКОГО ЛИЦА В МЕЖДУНАРОДНОМ ПРАВЕ*

Получившее в послевоенные годы значительное распростра­нение сотрудничество государств в поощрении и развитии ува­жения к правам человека обострило интерес к проблемам, свя­занным с положением физического лица в международном праве.

Тем не менее многие буржуазные политические деятели и юристы стремились и стремятся подорвать важнейшие демократические принципы международного права. Они утверждают, что под воздействием этого сотрудничества произошла трансформация международного права, приведшая к коренному изменению характера взаимоотношений между организованным международным сообществом государств, отдельным государ­ством и его гражданами. Физические лица якобы оказались под непосредственной охраной международного права, а взаимоотношения между государством и его гражданами перестали быть внутренним делом государства. В связи с этим будто бы утратили значение такие понятия, как государственный суве­ренитет и принцип невмешательства во внутренние дела государства. Под предлогом защиты прав человека предпринимаются попытки узаконить так называемую «гуманитарную интервенцию», а это открыло бы неограниченные возможности для вмешательства империалистических держав во внутренние дела других государств[327].