Опыт о человеке (стр. 27 )

Когда человек впервые начал осознавать тщету своей доверчивости, а именно — что природа была неумолима вовсе не потому, что сопротивлялась исполнению его тре­бований, а просто потому, что не понимала его языка, — это открытие должно было шокировать его. С этого момента он должен был повернуться лицом к новой проблеме, ко­торая знаменует поворотный пункт и кризис всей его ин­теллектуальной и моральной жизни61*. Отныне человек дол­жен был ощутить глубочайшее одиночество, почувствовать себя в полной заброшенности, прийти в совершенное отчая­ние. Едва ли он мог преодолеть такое состояние, не раз­вивая новые духовные силы, преградившие путь магии, но открывшие новые и гораздо более перспективные пути. Рух­нули все надежды подчинить природу магическому слову. Но в другом свете предстало перед человеком отношение между языком и реальностью. Ушла в тень магическая функ­ция слова, сменившись семантической функцией. Слово ли-

 

* Заклинания могут даже свести луну с неба (лат.).

 

шилось таинственной власти, оно не имеет более непосред­ственного физического или сверхъестественного воздейст­вия, оно не может изменить природу вещей и подчинить их воле богов и демонов. Но это не означает потерю им вся­кого значения и власти. Это не просто flatus vocis, дунове­ние ветерка. Самое главное в слове — не физические, а логические его свойства. Слово можно считать физически бессильным, однако в логическом смысле оно занимает от­ныне более высокое, быть может, даже самое высокое место. Логос становится принципом универсума и первым принципом человеческого познания.

Этот сдвиг относится к эпохе ранней греческой фило­софии. Гераклит еще принадлежит к тому поколению гре­ческих мыслителелей, которых Аристотель в “Метафизике” характеризовал как “старых фисиологов” (01 ap^atoi (puoioPioyoi). Интересы Гераклита целиком сосредоточива­лись на мире явлений. Он не допускал, что за миром яв­лений, миром “становящегося” существует высшая сфера — идеальный или вечный порядок “чистого бытия”. Однако он не довольствуется констатацией факта измене­ний; он ищет их принцип. Согласно Гераклиту, принцип этот не следует искать в материальных вещах: ключ к верному истолкованию космического порядка не в материальном, а в человеческом мире. А в этом мире главное место занимает речевая способность. Следовательно, невозможно понять “значение” универсума, не уяснив, что значит язык. Если нам не удастся найти этот путь к миру — путь через язык, а не через явления природы, — мы не достигнем истинной философии. Ведь даже в Гераклитовом мышлении слово, Логос не только антропологический феномен, он не огра­ничен ближайшими пределами нашего человеческого мира:

ведь он обладатель универсальной космической истины. Но теперь слово уже не выступает в качестве магической силы — оно понимается в его семантической и символичес­кой функции. “Не мне, но Логосу внимая, — писал Герак­лит, — мудро признать, что все едино”.

Так раннегреческая мысль от философии природы пере­ходит к философии языка. Но здесь она сталкивается с но­выми и серьезными трудностями. Нет, наверное, более за­путанной и противоречивой проблемы, чем проблема “зна­чения значения”3. Еще и в наши дни лингвисты, психологи и философы занимают самые различные позиции по этому вопросу. Древняя философия не могла сразу объять всю эту головоломную проблему во всех аспектах — она могла дать лишь предварительные наброски ее решения. Это решение основывалось на принятом всей древнегреческой мыслью принципе, который казался незыблемым: все разнообразные школы — и фисиологи, и диалектики — исходили из пред­посылки, что вне признания тождества познающего субъекта и познаваемой реальности факт знания не может быть ос­мыслен. Идеализм и реализм, расходясь в применении этого принципа, сходятся в признании его истинности. Парменид заявил, что мы не можем разделить бытие и мысль, так как это одно и то же. Натурфилософы понимают и истолковы­вают это 'тождество в строго материалистическом смысле:

анализируя человеческую природу, мы обнаруживаем те же сочетания элементов, что и повсюду в физическом мире. Микрокосм, будучи точной копией макрокосма, делает воз­можным познание последнего. “Ибо Землю, — говорил Эмпедокл, — зовем мы землею, Воду — водою, ясный Воз­дух — воздухом, уничтожающий Огонь — огнем. Видим Любовь любовью, и Вражду — мрачной враждой”4.

Что же, однако, такое “значение значения” согласно этой общей теории? Прежде всего значение должно быть объяснено в терминах бытия, ибо бытие или субстанция — самая универсальная категория, которая связывает и объ­ясняет истину и реальность. Слово не могло бы “обозна­чать” вещь, если бы между тем и другим не было бы по крайней мере частичного тождества. Связь между символом и тем, что он обозначает, должна быть естественной, а не только условной, конвенциальной. Без такой естественной связи слово человеческого языка не могло бы выполнять свою задачу: оно стало бы непонятным. Приняв эту пред­посылку, возникшую, кстати, первоначально именно в общей теории познания, а не в теории языка, мы непосредственно сталкиваемся с учением о. звукоподражании. Только это уче­ние, по-видимому, и способно преодолеть разрыв между на­званиями и вещами. Но и этот наш мост грозит обвалом при первой же попытке им воспользоваться. Так, согласно Пла­тону, достаточно проследить за всеми следствиями из тезиса о звукоподражании, чтобы отказаться от него. В Платоновом “Кратиле” Сократ-ироник делает вид, будто принимает этот тезис — разумеется, лишь для того, чтобы разбить его, об­наружив всю его безусловную абсурдность. Платоново из­ложение теории, согласно которой язык целиком происте­кает из звукоподражания, выглядит в конечном счете как пародия и карикатура. И тем не менее в течение многих веков господствовал именно тезис о роли звукоподражания в происхождении языка. Этот тезис встречается в современ­ной литературе, хотя уже и не в столь наивной форме, как в “Кратиле” у Платона.

Наиболее очевидное возражение против этого тезиса связано с тем, что в исследовании слов повседневного языка мы, как правило, не можем обнаружить сходство между звуками и предметами. Эту трудность, можно было бы, однако, преодолеть, указав на те изменения и разру­шения, которым с самого начала подвергся человеческий язык. Следовательно, нельзя ограничиваться рассмотрени­ем нынешнего состояния языка: чтобы увидеть связи между словами и вещами, необходимо проследить происхождение слов. От производных слов нужно добраться до первичных, раскрывая подлинную первоначальную форму каждого слова. Согласно этому принципу, этимология становится не только центром лингвистики, но и краеугольным камнем философии языка. И первые этимологии, использованные греческими грамматиками и философами, не знали теоре­тических или исторических сомнений. Вплоть до первой половины XIX в. не существовало этимологии, основанной на научных принципах5. А до этого времени все было воз­можно — и самые фантастические и причудливые толко­вания были вполне допустимы. Наряду с позитивной эти­мологией существовала и негативная — по типу lucus a поп lucendo*. Пока эти схемы господствовали, теория ес­тественной связи между именами и вещами оставалась оп­равданной и обоснованной философски.

Однако существовали и другие взгляды, с самого начала противостоящие этой теории. Греческие софисты в этом смысле были учениками Гераклита. Платон в “Теэтете” ут­верждает даже, что теория познания софистов не могла пре­тендовать на оригинальность. Он считал ее порождением и следствием Гераклитова учения “все течет”. Но все же

 

* Пример нелепой этимологии “по противоположности”, над которой насмехались древние грамматики: “роща не светит” [роща (lucus) от корня “свет”, потому что туда свет из-за густой тени не проникает, букв. “не светит” — поп lucet.]

 

между Гераклитом и софистами существовало неустранимое различие. У первого слово. Логос было универсальным ме­тафизическим принципом, оно обладало общей истиннос­тью, объективной значимостью. Софисты же не признают более то “божественное слово”, которое для Гераклита было началом и первопринципом всех вещей, космического и морального порядка. Антропология, а не метафизика иг­рает у софистов ведущую роль в теории языка. Человек ста­новится центром Вселенной. Согласно афоризму Протагора, “человек есть мера всех вещей, существующих, что они су­ществуют, не существующих — что они не существуют”. Следовательно, искать объяснение языка в физических вещах — дело зряшное, бесполезное. Софисты обосновали новый и гораздо более простой подход к человеческой речи. Они были первыми, кто дал системное истолкование лин­гвистических и грамматических проблем. Однако они не ис­следовали эти проблемы в сугубо теоретическом смысле. У теории языка есть и другие, гораздо более насущные за­дачи. Она должна учить человека говорить и действовать в окружающей его социальной и политической жизни. Для афинянина V в. язык стал инструментом для достижения конкретных, практических целей. Он был наиболее сильным оружием в политической борьбе. Никто не мог надеяться играть ведущую [общественную] роль без этого инструмен­та. Жизненно важно было использовать его правильно и по­стоянно совершенствовать, заострять. С этой целью софис­ты создали новую область знания. Риторика, а не грамма­тика или этимология вызывает наибольший интерес. В их оп­ределении мудрости (sophia) риторика занимает централь­ное место. Все споры об “истинности” или “правильности” (орйотпс) терминов и имен становятся пустыми и ненужными:

у этих терминов и имен нет объективных коррелятов, их ре­альная задача — не описывать вещи, а пробуждать чело­веческие эмоции, не только выражать идеи или мысли, а по­буждать человека к действиям.

Так мы приходим к тройственной концепции функций и значения языка: мифологической, метафизической и праг­матической. Но все эти походы в некотором смысле бьют мимо цели, поскольку им не удается заметить одну из наи­более значимых черт языка. Самые элементарные челове­ческие высказывания не соотносимы с физическими вещами, но не являются лишь произвольными знаками. Альтернатива

по природе или по соглашению к ним не применима. Они “естественны”, а не “искусственны”, но они не имеют отношения к природе внешних объектов. Не зависят они и от соглашения, равно как и от привычек или обычаев, — они укоренены гораздо глубже. Они непроиз­вольно выражают человеческие чувства, возгласы и воскли­цания. И вовсе не случайно эту теорию происхождения языка из междометий ввел естествоиспытатель. Величайший ученый среди древнегреческих мыслителей, Демокрит был первым, кто выдвинул тезис, что человеческая речь произо­шла от некоторых звуков чисто эмоционального характера. Позднее под влиянием Демокрита той же точки зрения при­держивались Эпикур и Лукреций. Это воззрение оказывало постоянное воздействие на теорию языка. Позднее, в XVIII в., оно появилось почти в том же самом виде у таких мыслителей, как Вико или Руссо. С научной точки зрения большие преимущества этой “теории междометий” понять легко. Здесь, похоже, нам больше нет нужды обращаться < чистой спекуляции. Мы обнаружили некоторые проверяе­мые факты, и эти факты не ограничиваются человеческой сферой. Человеческая речь может быть сведена к основным инстинктам, которыми природа наделила все живые суще­ства. Неистовые крики — страха, ярости, страдания или ра­дости характерны не только для человека, они распростра­нены повсюду в животном мире. Кажется, так естественно сводить социальный факт речи к общему биологическому основанию. Если мы примем тезис Демокрита, его учени­ков и последователей, семантика перестанет быть особой областью знаний и превратится в раздел биологии или фи­зиологии.